Ольга Матич & Эдуард Лимонов 2013

Juin 2014 - Moscou - Olga Matich et Limonov - Photo Daniel Dubshin - Sur le mur, un portrait de Limonov par Konstantin Altounine, le "peintre maudit de Poutine". Portrait inspiré d'une photo célèbre de Dubshin.

Long article passionnant sur Edouard Limonov d'Olga Matich (professeur d'université américaine, d'origine russe) - Emmanuel Carrère parle d'elle dans son livre.

La traduction en français (hélas approximative, par Google Trad) est en bas, après l'article en russe.


Эдуард Лимонов: история автора и его персонажа
 (106531)  
Опубликовано в журнале:

 

Ольга Матич  литературовед и культуролог, профессор Калифорнийского университета в Беркли (США). Автор книг «Petersburg/Petersburg: Novel and City, 1900 – 1921» (2010) и сайта «Mapping Petersburg» (http://stpetersburg.berkeley.edu/), «Эротическая утопия. Новое религиозное сознание и fin de siecle в России» (2008) (дополненный перевод: «Erotic Utopia: The Decadent Imagination in Russias Fin de Siècle», 2005), публикаций в «Новом литературном обозрении». Вариант данной статьи (под заглавием «EduardLimonov: Man with a Typewriter, Sewing Machine, and Machine Gun») был опубликован в журнале «Wiener Slawisticher Almanach» (2011).

 

 

Мы с Лимоновым дружны вот уже тридцать лет. В 2010 году ко мне обратился французский писатель Эммануэль Каррер, автор биографического романа «Лимонов» (2011), ставшего бестселлером после того, как получил престижную литературную премиюРенодо. Как часто бывает, милейший господин Каррер исказил то, что я ему говорила. Пусть его книга беллетристическая, но никто не любит, когда его выставляют в смешном виде. Я действительно считаю Лимонова порядочным и внимательным в личных отношениях. В книге мое мнение передано следующим образом: «один из наиболее порядочных людей, каких я встречала в жизни»; «единственный хороший человек среди <русских писателей>, по-настоящему порядочный»; о моих знакомствах в литературной среде сказано: «я знаю всех русских писателей». Еще сказано, что, когда «Это я – Эдичка» был опубликован, из всех американских славистов одна я оценила роман положительно. На конференции «Русская литература в эмиграции – третья волна», которую я организовала в 1981 году, было целых три доклада (не моих), полностью или отчасти посвященных «Эдичке», два из них хвалебных. Каррер подвигнул меня на статью, которую я предлагаю русскому читателю. Вспоминаются слова Наума Коржавина – «персонажи пишут». Он произнес эту фразу в адрес Лимонова, когда был в гостях у нас с Аликом Жолковским, имея в виду, что Лимонов не писатель, а персонаж. Это было в середине восьмидесятых. Моя статья – о том, как и почему персонажи пишут.

 

Лимонов с самого начала был противоречивой фигурой – не только из-за того, как и что он писал, но и из-за своего публичного образа: сначала – провинциального поэта-хулигана ипредставителя московского андеграунда, затем нью-йоркского эмигранта-велферовца, слуги американского миллиардера и парижского литератора, а с девяностых – балканского воина и скандального российского политика. Лимонов – писатель, которого русская интеллигенция полюбила ненавидеть, – строит свой образ на раздражении ее эстетических, нравственных и политических чувств. Его любимые строчки у Маяковского – «Тише, ораторы! / Ваше / слово, /товарищ маузер». В эстетических представлениях Лимонова «реальное» дается как репрезентация насилия; это восходит к тому же Маяковскому и сюрреалистам. По знаменитому определению Андре Бретона, «простейший сюрреалистический акт состоит в том, чтобы с револьвером в руках выйти на улицу и стрелять наугад, сколько можно, в толпу» (1930). Эффект этих слов строится на раздражении читательских чувств; в своей прозе Лимонов прибегает к аналогичному эффекту, начиная с первого своего романа «Это я – Эдичка» (1976), герой которого хранит у себя фотографию Бретона.

 Как следует из названия книги художественного критика и историка Хэла Фостера «Возвращение реального» (The Return of the Real: Art and Theory at the End of the Century, 1996), «реальное» с шестидесятых годов стало важной категорией авангардной изобразительности. Фостер определяет постмодернистское «реальное» сообразно с концепцией укорененного в травме и осмысленного через сюрреализм «реального» Жака Лакана (а также – в меньшей степени – при помощи теории Юлии Кристевой об абъекциикак следствии нарциссического кризиса). Одно из его положений гласит: «Реальное не может изображаться; оно может лишь воспроизводиться, более того – оно должно воспроизводиться». В качестве главного примера постмодернистского «травматического реализма» он приводит картины Энди Уорхола.

Лимонов писал, что в конце семидесятых годов в Нью-Йорке учил английский по «Философии Энди Уорхола»; там же, а впоследствии в Париже, он встречал «лунного чеха», как он его называет, на светских мероприятиях, но тот его не замечал. Много лет спустя Лимонов в ироническом тоне сравнит покушение на жизнь Уорхола с покушением на свою жизнь; в отличие от него, Уорхол ходил без телохранителя. Правда, однажды, когда Лимонов был у меня в гостях в съемной московской квартире, по моей просьбе его телохранитель остался в машине, но это было еще в девяностых.

«Реальное» у Лимонова взято в ракурсе шока, провокации, насилия и абъекции, в лучших и наиболее личных его книгах поданной через травматическое повторение. В противовес постмодернистскому «реальному» Уорхола, в определении Фостера, «реальное» Лимонова включает в себя эмоциональную «аутентичность», сопутствующую передаче непосредственно шокирующего опыта, что напоминает о дадаистском стирании границы между искусством и жизнью; в сфере политики его обращение к эстетике насилия сочетает в себе и «левую», и «правую» составляющие, то есть оно идеологически неотчетливо; его корни можно найти в сюрреализме. В «Расставании с Нарциссом» Александр Гольдштейн пишет, что Лимонов «кентаврически» совмещает в себе литературное и политическое начала, что знаменует собою «исключительную многогранность Лимонова (“Лимонова”), стойкого и меняющегося». «Он снова и снова тасует свое персонажное воинство, относится к себе, к своему телу, лицу и одежде, как артист креди-мейду (заготовленной вещи). Он играет без правил [, в чем] его безрассудно расчетливая правота». Коржавин был прав – «персонажи пишут», но он не сознавал, что это суждение может восприниматься и в положительном ключе, особенно если исходный персонаж талантлив и многосторонен. Александр Жолковский первым применил фразу Коржавина к творчеству Лимонова – но не к прозе, а к ранней поэзии с ее авангардными грамматическими сдвигами, то есть к языку, а не конструированию художественной идентичности.

В последний раз я видела Лимонова в октябре 2010 года, накануне ежемесячной демонстрации «Стратегии-31» на Триумфальной площади. По нашему обыкновению, я принесла вино, а он приготовил ужин. Как нетрудно предположить, он сыпал проклятиями в адрес ветерана правозащитного движения Людмилы Алексеевой (с которой в 2009 году заключил союз), потому что та провела сепаратные переговоры с московским правительством относительно количества участников (и сошлась с ним на меньшем, чем требовал Лимонов, числе). Компромисс как «либеральный» жест никогда не входил в стратегию Лимонова. В тот вечер он с гордостью говорил о своих детях, описал трогательную сценку на детской площадке, отметил, как неуместно смотрелся там его телохранитель, сидевший с ним рядом, – в частном пространстве Лимонова-отца тот был не на своем месте.

Он спросил о здоровье моей дочери, о которой писал в одной из своих тюремных книг («Культура кладбищ»), вспоминая, как мы втроем гуляли по ночному Парижу в 1980 году и они с Асей бросили бутылку в Сену с запиской: «Увы, асина записка заплыла куда-то в плохие воды. Она страдает тяжелейшей редкой болезнью и еле уворачивается порой от ее ударов. Пока уворачивается». В отличие от других русских писателей, Лимонов сумел найти с ней общий язык – она ему нравилась, – а про ее болезнь я рассказала ему в одну из наших первых московских встреч.

В последней же нашей встрече примечательнее всего было несоответствие между телефонными разговорами по поводу демонстрации и – «Форель разбивает лед» Кузмина, моим любимым русским стихотворным циклом ХХ века: в перерывах Лимонов прочел на память почти половину. Смежностью спорного, расчетливого политика с ценителем изысканных гомоэротических стихов Кузмина и характеризуется для меня в первую очередь парадоксальная личность Лимонова.

 

Человек, сделавший себя сам, Лимонов – писатель с замечательной биографией, которую он использовал для ставшего притчей во языцех мифотворчества, начиная с автобиографических романов о Нью-Йорке и Харькове, своего рода трилогии, которую впоследствии назвал своим Bildungsroman. По определению Гольдштейна, Лимонов – «солдат на посту пишущей машинки, смело разоблачающий им же сделанную биографическую легенду».

 В словосочетании «автобиографический роман» тревожит разность между жанрами автобиографии и романа. Хотя автобиография – тоже вымысел, она выводит на первый план проблему «реального» как «настоящего», явно не соответствующего определению Фостера. Ричард Борден пишет: «Эдуард Савенко создает “настоящего” Эдуарда Лимонова, а тот в свою очередь вымышляет тексты о себе, в которых называет себя этим придуманным именем и рассуждает о том “себе”, которого придумал для других текстов» (The Art of Writing Badly). Сам Лимонов заявляет в «Книге воды»: «…я понял, что самым современным жанром является биография. Вот я так и шел по этому пути. Мои книги – это моя биография: серия ЖЗЛ». Иными словами, вопреки коржавинскому«персонажи пишут», он осознанно выстраивает автобиографический образ в рамках художественного проекта. Нью-йоркское стихотворение «Мой отрицательный герой» именно об этом: «Мой отрицательный герой / Всегда находится со мной / Я пиво пью – он пиво пьет / В моей квартире он живет» и т.д. В «Книге мертвых» он говорит о своих «непридуманных» персонажах: «Я умею их увидеть».

 В «Подростке Савенко» (1983) рассказывается история юного Эдди-бэби – романтического хулигана и поэта, взрослеющего на рабочей окраине Харькова. Отклик или пародия (в формалистском смысле) на молодежную прозу конца пятидесятых – начала шестидесятых годов, с которой в советскую литературу пришли «настоящие» юноши и девушки (которых в социалистическом реализме не было), «Подросток Савенко» – это повествование о жизни, скажем так, более «реальных» (то есть «настоящих» вмиметическом отношении) советских провинциальных подростков. В «Молодом негодяе» (1986) Эд – провинциальный поэт-авангардист, готовый перебраться в столицу за более насыщенной жизнью. В трилогии описано его непростое возмужание и связанные с ним проблемы; это одна из тем, красной нитью проходящих через автобиографическое творчество Лимонова тех лет; ее приметы – раздражающее самолюбование, бесстыдное самоутверждение и (в «Это я – Эдичка») вызывающая сочувствие и жалость –абъектность.

В среде харьковской богемы Лимонов и обрел свой псевдоним, оказавшийся пророческим: от него произошло название скандальной газеты национал-большевиков, «Лимонки». Оно отображает поэтику насилия – в искусстве и в жизни. Псевдоним придумал харьковский художник-авангардист и писатель-концептуалист Вагрич Бахчанян, впоследствии тоже эмигрировавший в США. На фотографии, сделанной в 1996 году, одетый в кожаную куртку Лимонов, вытянув руку с гранатой, возвышается над сидящей женщиной (Лизой Блезе). Эта фотография соотнесена с другой – на ней Блезе держит в руке фетиш-лимон, символ прежней художественной идентичности писателя, возвышаясь над сидящим с грозным видом Лимоновым. Смена фетиша воплощает в жизнь «взрывной» смысл его псевдонима.

В написанной в тюрьме автобиографической «Книге воды» Лимонов говорит, что Бодлер с Бальзаком «придумали нас всех». Повторяя классическую восходящую траекторию героя Бальзака, Лимонов в 1967 году отправляется из провинции в Москву – не ради богатства, а чтобы повысить ставки в своей игре и прославиться. Он утверждает себя в качестве нового голоса в авангардном андеграунде, приятельствует с западными дипломатами, в первую очередь – с послом Венесуэлы, поэтом Регуло Бурелли Ривасом, которому посвящено стихотворение «Волоокий иностранец», завоевывает сердце Елены Щаповой, с которой в 1974 году эмигрирует. Это – тема его мегаломаниакальной и при этом иронической фантазии об эмиграции «Мы – национальный герой»» (1974), поэмы в прозе, написанной перед отъездом. (Удивительно, но первый московский период у него нигде не описан.) Содержание поэмы – дальнейшие победы, в мировом уже масштабе. Сладостная ироикомическая фантазия о том, как Лимонов с Еленой завоевывают Запад, вступила в резкое противоречие с настоящими – в смысле «настоящего» как абъекции – обстоятельствами поэта за границей, описанными в «Это я – Эдичка» (1979), и уходом его любимой в мир «богатых и знаменитых» Нью-Йорка.

Фантастическому литературному путешествию Лимонова и его последующему падению с пьедестала, на который он же себя и воздвиг, сопутствуют его одеяния, в том числе пиджак «национального героя», сшитый им самим. Этот пиджак – наглядная иллюстрация к характеристике еще не эмигрировавшего Лимонова, данной ему Львом Рубинштейном: «Его имуществом были две машинки – пишущая и швейная». Имелось в виду, что тот писал стихи и шил брюки для представителей московской культурной элиты, что было главным источником его дохода. Когда Василий Аксенов читал лекции в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе в 1974 году, он гордо демонстрировал сшитые ему Лимоновым брюки. Собственно, тогда я впервые и услышала его имя, сначала в качестве портного и только потом – поэта. Эту швейную машинку вывел на передний план Дмитрий Быков, озаглавивший свою статью 2008 года о Лимонове так: «Я пришел сшить вам брюки: Ода вольности». В «Мы – национальный герой» и «Это я –Эдичка» поэзия и швейное дело буквально вплетены в ткань текста. Много лет спустя в однокомнатной парижской квартире Лимонова швейная машинка стояла неподалеку от его письменного стола. Вот как в 2001 году он сам описал свою жизнь конца шестидесятых: «Молодой поэт, я еле выживал в Москве... часто перемещался с квартиры на квартиру с двумя машинками: швейной и пишущей» («Книга мертвых»).

В «Нити Ариадны» американский литературовед Джозеф Хиллис Миллер ставит вопрос о том, какой машинкой – пишущей или швейной – является утроба. Миллер называет нить Ариадны, которую та дала Тесею, чтобы тот вышел из лабиринта, «чертой, помечающей ходы лабиринта, что уже есть своего рода письмо». Можно сказать, что для Лимонова одним из предметов постоянного поиска была Ариадна, которая сопровождала бы его в мифическом путешествии, и что в пиджаке «национального героя» сшиты друг с другом мотивы шитья, творчества и эроса. В одном из его лучших стихотворений – «Я в мыслях подержу другого человека» (1969) нарциссизм лирического героя проявляется среди прочего в повышенном внимании к одежде: «И вещь любую на себе я досконально рассмотрю / Рубашку / я до шовчиков изглажу».

Неожиданное сопоставление Миллера напоминает о знаменитом образе Лотреамона – «соседстве на анатомическом столе швейной машины с зонтиком», высоко ценимом сюрреалистами. Он взят из «Песен Мальдорора»; в своем тюремном эссе оЛотреамоне Лимонов хвалит жуткую и жестокую протосюрреалистическую образность этой поэмы в прозе, однако образа зонтика и швейной машинки не упоминает, хотя он и заставляет вспомнить вечных спутников Лимонова: швейную и пишущую машинки, которые однажды так ловко соединились в его собственной прозаической поэме.

В «Это я – Эдичка» Лимонов пишет, что щегольской пиджак «национального героя» с его и Елены инициалами был сшит из ста четырнадцати кусков ткани, что наводит на мысль о внимании к деталям, нужном для письма. Это определенно не реди-мейд, о котором пишет Гольдштейн, а пиджак денди. Шитье мужской одежды не является архетипическим женским делом, а изготовление лоскутного одеяла, по принципу которого сшит этот пиджак, является. Образы швеи, трудящейся над тканью, и писателя, создающего повествование, метафорически объединил в «Обретенном времени», связав шитье платья с письмом, Марсель Пруст: «И поминутно меняя оттенки, по мере того как точнее, вещественнее я представлял себе мой труд, к которому я был уже готов, я подумал, что за моим большим белым деревянным столом, за которым присматривала Франсуаза, поскольку непритязательные люди, долго живущие подле нас, интуитивно понимают наши задачи… я работал бы рядом с ней и мой труд был бы сходен с ее работой… и прикалывая то здесь, то там по листу, я создавал бы свою книгу –  не скажу честолюбиво как собор, но как платье».

Описывая в автобиографическом тюремном эссе («Бегущие эстетики современности») смену своих масок, Лимонов называет этот процесс «радикальными переодеваниями». Иными словами, мифологизированный пиджак и шитье суть метафора – чтобы не говорить «повествовательная нить» – конструирования Лимоновым своей литературной идентичности в «Мы – национальный герой» и напоминание об этой идентичности в «Это я – Эдичка». К тому же шитье не вписывается в традиционный героический миф и вовсе не вписывается в эстетику насилия, отражая тем еще одну из множества сторон личности Лимонова. Плохо вписывается в эту эстетику и упоминаемый Эдичкой белый дендийский костюм.

Этот роман, который по-прежнему остается одной из важнейших его книг, – история о глубоком нарциссическом кризисе, порождающем невидимость, состояние для нарциссической личности непереносимое. Игорь Смирнов называет трилогию Лимонова «наиболее беспримесной и провоцирующей разновидностью нарцисстского текста постмодернизма в русскоязычной литературе». Он возводит ее к тому, что называет «садо-авангардом» –  авангардом, в который «вписано» садистское сознание; главным его представителем Смирнов считает Маяковского («Диахронологика»). В «Это я – Эдичка», безусловно, есть садистские фантазии, но мне представляется, что ключ к его чувственному и эмоциональному содержанию – это мазохистское «реальное» как выражениеабъекции. Абъект Эдичка существует на социальном отшибе Нью-Йорка, вне социально обусловленного символического порядка, он – «отброшенный объект», как сказала бы Юлия Кристева; Эдичка сам называет себя «отбросом общества». В одной из своих главных книг «Силы ужаса: Эссе об абъекции» Кристева определяет состояние  как отброшенность и радикальное изгнание: абъект находится в пространстве, где смыслы терпят крах. Но, пребывая в изгнании, он ведет с этим состоянием борьбу, а в своих страданиях приближается к возвышенному. (Стоит отметить, что в русском переводе «Сил ужаса» «абъекция» превратилась в «отвращение», утратив значение «отброшенности». Если отвращение означает движение созерцающего субъекта от объекта, чтобы установить границу между ними, то абъекция означает отброшенность субъекта, его превращение из субъекта в абъекта, изгнанного из символического порядка.)

Социально восходящее движение Лимонова, обеспеченное не только литературными свершениями, но и любовными, в Нью-Йорке резко обрывается; впрочем, как он напишет в тюрьменижение – «сильнейший стимул». Фостер описывает унижение как явление одновременно разрушительное и созидательное и видит в этой двойственности важную составляющую абъектно-травматического дискурса, в котором субъект оказывается и унижен, и возвышен. Бросив самому себе литературный вызов ради преодоления кризиса, Лимонов пишет роман, совершая таким образом радикальный «видовой» сдвиг – от поэзии к прозе. Кризис, часть которого – утрата языка, профессионального инструмента литератора, он изображает, повествуя от первого лица в шокирующей, бесстыдной и при этом душераздирающей манере, которую характеризует то, что я назвала лимоновской «поэтикой раздражения» (Eduard Limonov: Poetikder Verärgerung, 2005). Утрата языка – основная составляющая абъекции и последующего возвращения «реального»: язык – важнейший компонент того символического порядка, из которого абъект изгоняется.

Поиск новой идентичности – радикальное переодевание – в «Это я – Эдичка» задействует склонность автора к литературным экспериментам, ранее проявившуюся в его замечательных стихах, которые некоторые читатели ставят выше его прозы. В романе звучит абъектный эмигрантский говор, пример того, как «персонажи пишут», примета которого – двойная экспозиция, или наложение ломаного английского на русский, с целью создания «реального» – в абъектном и в миметическом смыслах – эмигрантского романа с описанием всех материальных и психологических трудностей, вызванных эмиграцией. Наиболее поразительный и характерный образчик существования вне языка в качестве отброшенного объекта – знаменитая ночная сцена на нью-йоркском пустыре с участием случайного чернокожего мужчины. Эта сцена – самое грубое нарушение литературных табу в романе. Нет нужды говорить, что она шокировала и оскорбила читателей-эмигрантов; никогда прежде в русской литературе гомосексуальная связь не изображалась так откровенно и в таком положительном ключе. Этот гомоэротический эпизод одновременно отражает «абъектность» Эдички и парадоксальным образом является для него шагом на пути к созданию новой идентичности, не умещающейся в рамки литературных стереотипов и позволяющей ему начать приходить в себя после потери любимой женщины и языка. Иными словами, для Лимонова-литератора абъекция – это мощный инструмент.

В противоречивом голосе Эдички множество оттенков: он звучит по-детски и при этом иронически, обиженно и при этом нежно, эгоцентрически от жалости к себе и при этом холодно-отрешенно, романтически и при этом агрессивно и убийственно честно, маниакально и при этом лаконично. Этот уникальный голос, выработанный Лимоновым в своем первом романе, по-прежнему звучит в его лучших книгах, хотя детская нота из него ушла (не вся). Лимонову как-никак семьдесят лет. Он и есть голос его персонажа. Как и в его стихах, персонажи его прозы видят себя не только изнутри, но и извне. Грамматический сдвиг «зайдет ли кто – а я лежит» в последней строке раннего стихотворения «Я был веселая фигура» дает обоим ракурсам предельное и лаконичное выражение.

Роман читала вся русская эмиграция. Он имел succès de scandale и был переведен на множество языков – по-французски вышел под названием Le poète russe préfère les grands nègres (1980), а в немецком переводе назывался Fuck Off, Amerika (1982); эти названия отражают нескрываемую любовь Лимонова – и, понятно, издателей – к скандальной рекламе. Именно это свойство личности и творчества Лимонова вызывало и вызывает негодование у многих критиков-интеллигентов. Еще важнее, что сосредоточенность на нарциссическом субъекте казалась неуместной в русской литературе, переживавшей в те годы совсем другую травму – советскую травму сталинской истории и брежневского застоя. Если бы Фостер прочел этот роман, то, несомненно, назвал бы его «анархическим», «регрессивным» и «инфантильным» – такие определения он дал некоторым произведениям постсюрреалистического абъектного искусства. Образ неудачника – видавшего виды городского босяка, нарушителя табу – один из вкладов Лимонова в русскую литературу. В «Дневнике неудачника» (1982), розановском по духу тексте, написанном вслед за «Эдичкой» и более по сравнению с ним «литературном», напоминающем поэтическую прозу, состояние абъекции изображается как состояние униженное и одновременно возвышенноеекоторые из тех, кто писал о Лимонове по-русски, называли «Дневник» самой важной книгой Лимонова. (В их числе – Саша Соколов и Глеб Морев.) Сам Лимонов недавно назвал своими лучшими книгами «Дневник неудачника» и «У нас была прекрасная эпоха».

Не менее существенной причиной неприятия эмигрантами «Это я – Эдичка» были выраженные в нем неинтеллигентские и антиинтеллигентские взгляды: вместо того чтобы присоединиться к антисоветски настроенному эмигрантскому сообществу, Эдичкаищет новой политической идентичности среди нью-йоркских маргиналов-троцкистов и чернокожих бродяг, живущих на отшибе американского общества. Это показывает личность Лимонова с той стороны, которой критики-интеллигенты, как правило, пренебрегают: его роман при всем нарциссизме выражает сочувствие к абъектным жертвам нью-йоркского общества. Сопереживание другим жертвам общества, не тем, кому привычно сочувствует интеллигенция – в глазах Лимонова по-настоящему «настоящим», – черта многих его книг. К тому же в контексте своего радикального переодевания он объявил о разрыве с русской литературой, сказав на конференции писателей-эмигрантов в Лос-Анджелесе в 1981 году, что сожалеет о своей принадлежности к ней: «…я говорю “к сожалению”, потому что с удовольствием родился бы здесь и принадлежал бы к американской литературе, что мне гораздо более к лицу...» Более того, это провокационное заявление никак не сочетается с занятой им впоследствии позицией русского националиста. Он также заявил, что они с Сашей Соколовым и поэтом Алексеем Цветковым, в отличие от остальных присутствующих на конференции писателей, вне политики и не могут быть использованы в своих интересах ни советской, ни американской стороной. Знал бы он, что спустя десять лет политика захватит его без остатка.

Ввиду радикализма Лимонова неожиданным кажется его выбор предмета любви – самый явный и непосредственный фактор нарциссической абъекции в «Это я – Эдичка». Если его политические взгляды и литературное творчество неизменно противоречат общепринятым нормам, то предметы его любви удивительно конвенциональны: это длинноногие красотки из глянцевых журналов, фетишизированные предметы желания. В их число, как все знают, входят Елена Щапова, Наталья Медведева (на Западе работавшая моделью и певшая в ресторанах, а в России ставшая умеренно известной рок-исполнительницей) и Екатерина Волкова (киноактриса и мать его детей), на языке Кристевой Лимонова «отбросившие». Гольдштейн пишет, что Лимонов меняет своих жен «в поп-культурной технике»; это точное наблюдение указывает на одержимость Лимонова эффектами популярной культуры, но не учитывает абъектно-личного. Обладание женщиной-фетишем, важная составляющая «самодельного» (не заготовленного!) героического мифа Лимонова, включает в себя установку на завоевание новой женщины-фетиша, следствием которой оказывается утрата. Любовная рана, нанесенная Волковой, – основа содержания его нового романа «В Сырах» (2012).

Психоаналитически абъект характеризуется установкой на повторение травматического события, которая, по Лакану, есть важнейшая составляющая «реального»; Лимонов раз за разом овладевает новым предметом любви, который его затем изгоняет. Утрата предмета любви стимулирует в нем творческое начало, в то время как обладание им, так сказать, освобождает его от необходимости писать. Кристева называет абъекцию «границей», вынуждающей начинать заново, неутомимо созидать и рисковать, – это психоаналитическое объяснение вполне может быть применено к жизненной практике Лимонова. Другой – в качестве предмета любви, а также альтер эго – отбрасывает его в устрашающее реальное, которое у Кристевой отождествляется с пассионарнымсуществованием.

Установку на повторение Лимонов проявляет также в социальной сфере, выказывая глубоко укоренившиеся в нем ресентимент и враждебность к либеральной интеллигенции и буржуазии.

  

В этом отношении написанное Лимоновым после того, как советская власть кончилась, отличается от прежнего тем, что эротическое «поле боя» расширилось и включило в себя войну, революцию и тюрьму. Сам Лимонов связывает их с «новым эстетизмом», отвечая таким образом на абъекцию и решительно переопределяя «реальное» в категориях политики и насилия, хотя готовность идти на риск и фантазии о насилии всегда были частью его образа. «Хороша ты, пуля. Отомстительна ты, пуля. Пуля, ты горяча», – провозглашал герой «Дневника неудачника». С этих слов, свидетельствующих о желании героя отомстить за всех неудачников, в том числе за себя самого, начинается последняя запись в «Дневнике неудачника» (относящаяся к концу семидесятых годов).Вместо стрельбы наугад в толпу, как у Бретона, персонаж Лимонова мечтает «с близкого расстояния выстрелить в выпуклый дряблый живот Президента Соединенных Штатов Америки... в духоте выставки достижений фермеров Айовы, где-то в районе гигантских початков кукурузы и быков» (что он и делает), а затем, пока фермеры гонятся за ним, влезть на несгораемую крышу экспериментального коттеджа и «пустить себе жаркую пулю в висок. Прощайте». Террорист-неудачник российского разлива и американские фермеры представляют собой пародию и на сюрреалистический жест, и на сталинскую ВДНХ. Но, даже пародируя нарциссический жест, «пуля в висок» означает и другое – пафос абъекции, пассионарность, возвышение неудачника над американскойобыденщиной

В «Книге воды», тюремной автобиографии, Лимонов пишет: «Я инстинктом, ноздрями пса понял, что из всех сюжетов в мире главные – это война и женщина»; эрос толкает его на войну. «Новый эстетизм» сопровождался переодеванием в прямом смысле этого слова – я оказалась тому свидетелем, когда в конце восьмидесятых годов в последний раз была у Лимонова в Париже. Он был одет в форменную советскую шинель, ничего общего не имевшую с дендийским пиджаком «национального героя», принадлежавшую, по его словам, отцу и присланную ему из СССР. Он похвалялся ей, как мальчишка, играющий в войну. Мне тогда не пришло в голову, что он примерял образ Лимонова-воина, начиная новый этап своего биографического мифотворчества и резко меняя тактику в своей борьбе с абъекцией. Уже в Москве, рассказывая о своем детстве, он однажды сказал мне, что его родители в нем не нуждались: их отношения друг с другом не предусматривали третьего. Вот где коренится отброшенность Эдди-бэби.

Когда в начале девяностых годов в России произошли перемены, а Лимонов расстался с Наташей – это пронзительно описано в «Книге воды», – он принялся искать новых вызовов – романтических – и мест, где он мог бы их принять, дав, как он пишет, выход давней «тоске по пространству» и тяге к оружию. На личный кризис начала девяностых он ответил тем, что вместо пишущей машинки – как в Нью-Йорке – взял оружие и выбрал поле боя, напрямую связанное с настоящей жизнью и настоящей смертью: войны в Сербии, Приднестровье и Абхазии.

 Они стали его новым полем боя для «реального», для его новой маскулинной идентичности – вот уж действительно радикальное переодевание – и для шокирующего поведения: в Сербии он провокативно представлял сербов «настоящими» абъектами, а не угнетателями прочих национальных и этнических групп. Он встал под знамена будущих сербских военных преступников (Радована Караджича и Ратко Младича), носил форму и держал в руках оружие, вместо того чтобы описывать свои стилизованные фантазии о расстрелах богатых и могущественных. Видео, на котором Лимонов в 1992 году стреляет из пулемета по Сараеву, показанное Би-би-си, до сих пор можно посмотреть на Ю-Тьюб; впрочем, в нем Лимонов выглядит русским интеллигентом, а не воином.

На этой записи видно, что он на самом деле сменил «оседлую» пишущую машинку на оружие – явный пример возвращения к «реальному» в форме настоящего, внелитературного насилия. Это событие можно считать «осуществлением» его любимой строчки Маяковского («Ваше слово, товарищ маузер»), которую, как он писал, ему хотелось бы сочинить самому. Если соотнести этот поступок с сюрреалистской поэтикой насилия и актом, за который выступал Бретон, то можно сказать, что на этих кадрах он воплотился в жизнь, превратившись в прямое действие, тогда как для сюрреалистов он остался эстетической провокацией. В политическом отношении это был призыв к насилию слева, в пространстве «реального» – всего лишь жест, а не «настоящий» поступок. Как пишет в книге «Сила искусства» (ArtPower, 2008) Борис Гройс, «террористический акт стрельбы в безоружную толпу, о котором были сказаны знаменитые слова Бретона», уже не может считаться подлинно художественным жестом – в современном медийном производстве образов «искусство определенно терпит поражение».

Гройс подразумевает, что современное «реальное» терроризма и войны, которую ведет с терроризмом Америка, проблематизировало традиционное отношение между художником-авангардистом как «иконоборцем» и воином как «иконопочитателем». У СМИ есть возможность мгновенно воспроизводить и распространять террористические образы – поэтому приписанное немецкому композитору-авангардисту Карлхайнцу Штокхаузену заявление о том, что 9/11 стало «величайшим произведением искусства», так шокировало западную интеллигенцию; как и следовало ожидать, Лимонов с этим согласился. Гройс оспаривает тех, кто связывает террористические акты с «возвращением реального» как художественным изображением; соответствующие образы он отождествляет с возвращением не «реального», а «политического возвышенного» – тоже вполне провокационная мысль: «нужна такая критика, которая анализировала бы эти образы как новые знаки политического возвышенного. …Контекст искусства особенно хорошо годится для такой… критики». Он пишет, что «художественные институты напоминают нам об истории критики репрезентации и критики возвышенного – дабы мы могли видеть свое время на этом историческом фоне».

Лимонов с ликованием отозвался о не поддающейся описанию травме 9/11 в книге «В плену у мертвецов», написав, что свершилось возмездие за американские бомбардировки Багдада (1991), Белграда (1999) и т.д. Мечта террориста-неудачника сбылась. Лимонов узнал о теракте из телевизионных новостей в Лефортовской тюрьме. В сравнении с ним стрельба из пулемета по Сараеву меркнет, но Лимонова это не оправдывает. Когда я выразила возмущение (позвонив ему в Париж после его возвращения из Сербии), он в ответ назвал Париж «кладбищем» и сказал, что «настоящему человеку» нужны кровь и сильные ощущения. Когда я на это ответила, что он, возможно, стрелял в безоружных людей, он сравнил меня с либеральной интеллигенцией, которая отгораживается от настоящего предсказуемой гуманистической риторикой, то есть поставил эстетику насилия выше человеческого.

Сараевский эпизод ознаменовал собой шаг, сделанный Лимоновым по ту сторону границы, отделяющей художественное насилие от прямого действия. В нем отразилось новое отношение между эстетикой и политикой в его мировоззрении; дискурсанасилия ему уже было мало – его субъективность как будто требовала более сильного раздражителя, и таковым стала война. Описывая этот сараевский эпизод в книге о балканской войне «Смрт» («смерть» по-сербски), Лимонов возмущался тем, что видео было смонтировано. Он утверждает, что стрелял на полигоне, а не по мирному Сараеву, кадры с которым были вклеены в видео. Действительно, присмотревшись к этим кадрам, видишь, что город на них – ближе, чем если смотреть на него с горы, с которой они как бы снимались.  

 

Само название национал-большевистской партии, основанной Лимоновым и евразийцем Александром Дугиным в 1993 году, было провокацией: оно пробуждало воспоминания сразу о двух идеологиях и символиках, более всего скомпрометированных в глазах либеральной интеллигенции: нацистской и коммунистической. На самом же деле оно отсылало к национал-большевизму эмигранта Николая Устрялова (начало 1920-х годов), который был протофашистом, а не протонацистом. В начале девяностых внимание Лимонова было сосредоточено на правах русскоязычного населения бывших советских республик и состоянии обездоленных в ельцинской России, в первую очередь русских, а не на евразийских утопиях Дугина. После того как в 1999 году пути Дугина и Лимонова разошлись, НБП сделала решительный популистский поворот, а после освобождения Лимонова из тюрьмы – либеральный: при Ельцине Лимонова заботило обеднение России, при Путине и после тюрьмы он сосредоточился на проблеме полицейского государства и Путине лично. Вернувшись в Россию, Лимонов превратил крик души своего Эдички в клич, напоминающий о футуристах и сюрреалистах, – «кричалку», звучавшую из громкоговорителя на московских улицах во время политических демонстраций; подобно тем, кто много лет назад критиковал дадаистов и футуристов, современники видели в нацболах раздражающую инфантильность, а кто-то считал их преступниками.

Переменив свою идентичность, Лимонов поднял ставки в игре: сделавшийся политиком писатель вышел на арену еще более настоящего «реального», на которой становится все труднее отделить его писательский образ от образа «вождя»; представлял ли последний более настоящее «реальное» – вопрос спорный. Очевидно другое: ироикомические фантазии вроде «Мы – национальный герой» уступили место желанию героя сделаться реальным – в смысле настоящего, – а не воображаемым завоевателем.

Как мы знаем, Лимонов был арестован по обвинению в незаконном хранении оружия, террористической деятельности и подготовке вооруженного вторжения в Северный Казахстан в апреле 2001 года; так к его яркой биографии добавилась тюрьма. Второе и третье обвинения были сняты. Его приговорили к четырем годам, но освободили спустя два с небольшим. Тюремное заключение можно считать как героическим этапом в жизни Лимонова, так и новым абъектным кризисом, которому в данном случае не предшествовала утрата предмета любви, языка и отечества. Это был очередной вызов – снова взять ручку, чтобы преодолеть кризис. Кристева пишет: «…писатель одержим фобиями и при помощи метафор спасается от смертельного страха; в знаках он оживает». В заключении Лимонов написал восемь книг, в том числе одну из своих лучших. Его можно было бы назвать стахановцем, но он всегда был дисциплинированным работником.

Как любила рассказывать Мария Васильевна Розанова, издавшая в «Синтаксисе» «Подростка Савенко» и «Молодого негодяя», Лимонов был единственным русским в Париже восьмидесятых годов, на чью помощь она могла всецело рассчитывать. Однажды она попросила его разобрать подвал ее дома в парижском пригороде Фонтене-о-Роз, и он, в отличие от прочих молодых людей, которым случалось гостить у нее и Синявского, сделал это быстро и хорошо. В 1980 году Лимонов познакомил меня с Синявскими, с которыми я подружилась.

После тюрьмы Лимонов, постоянно переопределявший траекторию своего восходящего движения, окончательно утвердился в статусе знаменитости и известного оппозиционного деятеля. Бывший до тюрьмы радикальным националистом, по освобождении он озаботился гражданским обществом и, заключив союз с Гарри Каспаровым и Михаилом Касьяновым, основал оппозиционное движение «Другая Россия» (так называлась его книга, вышедшая в 2003 году); впрочем, некоторое время назад он с ними разошелся. До оживления оппозиции в прошлом году, когда Путин решил вернуться на пост президента, Лимонов был одним из немногих заметных ее представителей, хотя что-то в его политической деятельности и выходках носило призрачныйхарактер, а что-то было сомнительно с точки зрения морали. Пример последнего – недавнее выступление в поддержку запрета на усыновление русских детей американскими гражданами. Вместо того чтобы проявить заботу о многочисленных сиротах, живущих в чудовищных условиях в его стране, он занял предосудительную антиамериканскую идеологическую позицию.

 

В 2003 году «Книга воды» по праву получила престижную премию Андрея Белого – явный признак успеха у критиков, которые прежде книги Лимонова «забраковывали». Почетное положение заключенного сыграло свою роль. «В “Книге воды” – нет партийного жизнестроительства, – сказал член жюри премии Глеб Морев. – “Книга воды” – это продолжение “Дневника неудачника”, а неудачник не может быть политиком. “Книга воды” – это исповедь пораженца, на помощь которому приходит только язык». (Из этих слов следует, что Морев не готов воспринимать автора во всей его многоликости.) Лимонов назвал «Книгу воды» «географическими воспоминаниями», предмет которых – «воды жизни» в диапазоне от величайших, океанов, до мельчайших, фонтанов и бань.Собственно, память, вода, путешествия, мужская дружба, преодоление преград – всё это темы «Форель разбивает лед».

«Эти мои воспоминания можно читать с любой страницы и в любом направлении. Они плавают в вечности, им не нужна протяженность», – пишет Лимонов в связи с намеренным разрушением хронологии, в тюрьме как будто бы несущественной. Время превращается в пространство: вода обретает форму времени, создавая своего рода хронотоп. Он укрепляется за счет того, что один и тот же «водоем» изображается несколько раз, сообразно с разными периодами жизни Лимонова – мы видим, как меняется его личность, но не в хронологическом порядке. Пространственное измерение его автобиографии тематизируется обращением к разным водам, в которые он входил или рядом с которыми гулял и сидел; они напоминают альбом путешественника, цепочку образов, которые он передает буквально в «Книге воды». Возникает структура фотоальбома как рассказа о жизни во времени. (За несколько лет до тюрьмы Лимонов издал альбом своих фотографий с рукописными подписями; ошибки в них зачеркнуты и исправлены. Он подарил мне его, когда мы виделись в Москве незадолго до его ареста.)

Фотография в альбоме – всегда воспоминание; так и в «Книге воды», написанной о том, что значит вспоминать: «вода несет, смывает… это о водах жизни, потому намеренно смешаны ее эпизоды, как смешаны воспоминания памяти, или предметы несутся в воде». В CameraLucida Ролан Барт предполагает, что фотография останавливает время; он пишет: «В конечном итоге то, что я ищу в своей фотографии (“интенция”, в соответствии с которой я ее разглядываю), есть Смерть, она является ее эйдосом». Нечто в этом роде пишет и Сьюзен Сонтаг: «Все фотографии – mementomori. Сделать снимок – значит причаститься к смертности другого человека (или предмета), к его уязвимости, подверженности переменам». Оба фотоальбома Лимонова – настоящий и литературный – с главенствующими в них темами жизни и смерти проникнуты этим парадоксальным смыслом фотографии.

Один из лейтмотивов «Книги воды» – плавание в каждом из посещенных водоемов, наглядное отображение желания обретать все новый опыт и повсюду оставлять свой след. Этот мотив вкупе с отсылкой к приписываемой Гераклиту максиме «Нельзя войти в одну воду дважды» выражают одержимость Лимонова движением, движением вперед, в «Книге воды» принявшую форму воображаемой «колонизации» как можно большего числа вод и, так скажем, нарциссического запечатления в них своего отражения. Эти нарциссические зеркала оказываются надежнее любимых женщин. Как и в «Это я – Эдичка» (характерно, что уже в романе о Нью-Йорке возникают необычные образы воды), пребывающий в заключении автор обращается к теме эротического мазохизма (желание двигаться вперед вновь вступает в противоречие с установкой на повторение), но подходит к ней уже более осознанно и умудренно, как будто издалека.

Первая часть «Книги воды», озаглавленная «Моря», начинается с описания того, как Наташа Медведева, героиня этих воспоминаний, плавает в Средиземном море в Ницце, а заканчивается изображением ее в Тихом океане, в Калифорнии (где они с Лимоновым познакомились), но, в отличие от нью-йоркского романа, отношения Лимонова с женщиной, которую он любит, представлены в приглушенном, меланхолическом свете. Книга, впрочем, заканчивается на совсем другой ноте: в жизни Лимонова появляется «крошка Настя», лишенная признаков женщины-фетиша и хранящая ему верность, подобно Пенелопе, дожидавшейся Одиссея. Последние слова в «Книге воды» – обращенное к ней признание в любви, в котором можно разглядеть намек на преодоление эротического мазохизма. Настя (Анастасия Лысогор) действительно была другой – застенчивой, немногословной, лишенной «фатальных» свойств Елены и Наташи. Лимонов в ее присутствии тоже был другим. С ней он скорее напоминал отца и учителя, гордящегося своей не по годам развитой ученицей и любовницей. Когда они с Настей познакомились, ей было всего шестнадцать лет. Она пришла вступать в НБП и, что называется, осталась. Вот посвященное Насте стихотворение, написанное зэком Лимоновым, – в нем Лимонов вспоминает свою прогулку с Настей по зоопарку наутро после московского урагана 1998 года.

Когда-нибудь, надеюсь, в ближайшем же году
Я к маленькому панку с улыбкой подойду
Долго мы не виделись, товарищ панк,
Пойдемте, погуляем (не против?) в зоопарк.
Там умные пингвины и лица обезьян
Т
ам ходит волк красивый, как красный партизан

Что-то Вы невеселы товарищ панк
Для маленькой прогулки не взять ли нам танк?
И эта чудо-девочка, с прекрасной из гримас
Мне скажет: “Волк тюремный! О, как люблю я Вас!
Я просто молчалива. Я вовсе не грустна.
Все классно и красиво!” – так скажет мне она.
Где плещутся в бассейнах тюлень гиппопотам 
Н
а танке мы подъедем к мороженным рядам

Мы купим сорок пачек ванили с эскимо
От зависти заплачут, те кто пройдет мимо

 

«Книга воды» писалась в Лефортове, в ожидании приговора; Лимонову грозил долгий срок. В ней он подводит некий итог своей жизни, с тем чтобы вписать ее в историю литературы. Среди авторов, на которых он ссылается, с одной стороны – Геродот, Гераклит и Аввакум, с другой – Бодлер, Уайльд, Рембо, режиссер Пазолини; несмотря на националистические взгляды Лимонова, в этом ряду преобладают нерусские авторы, последние же четверо – носители декадентского мироощущения, а не выразители военной эстетики.

Об изгнании из общества и о смерти рассказывает автор, прочно обосновавшийся внутри символического порядка языка: «Умирают города, республики и государства. Умирают пляжи, – думал я, нетвердо выбираясь на берег, – …и в Абхазии действительно, как бананы, гнили в субтропическом климате раны». «Книга воды» содержит лишь небольшую дозу лимоновской провокативности; ее основное содержание – интимное пространство и экзистенциальные истины в свете ощущения полного одиночества. Дмитрий Быков, ценитель творчества Лимонова, определяет эти истины так: «борьба человеческого с нечеловеческим, схватка силы и слабости, интимного и титанического. Всю жизнь любя солнечное, мужское начало, он обречен был возненавидеть женское, изменчивое, лунное, и оттого вечная зависимость от женского так ему тяжела, даром что сладостна. Отсечь все – дом, родителей, жену, Родину, даже соратников, выказавших слабость; отрясти с себя весь земной прах, закалиться до стальной твердости – вот путь Лимонова».Суждение Быкова можно применить уже к «Это я – Эдичка», но там эта борьба, схватка передавалась через cri de coeur нарциссической личности, неспособной увидеть себя со стороны. В этом отношении интересно то, что в стихах Лимонова лирический герой часто изображается «извне». Как пишет Жолковский: «Взгляд на себя со стороны, в частности в зеркало, вообще одна из пристально разрабатываемых им тем».

Той же борьбой одухотворена книга Лимонова о тюрьме – «По тюрьмам» (2004), его «Один день Ивана Денисовича». Она посвящена его опыту в этом глубоко абъектном пространстве и взаимоотношениям человеческого и нечеловеческого, силы и слабости в лимоновской трактовке. Вот как он надписал подаренную мне книгу: «Продолжая традицию русского тюремного жанра, вот тебе Ольга – записки. Документальные». Как и «Книгу воды», «По тюрьмам» в России приняли хорошо. Ее хвалила даже известная либеральная писательница Людмила Улицкая; она же написала предисловие к ее французскому изданию. «По тюрьмам» отличается от «Книги воды» тем, что Лимонов, описывая свой тюремный опыт, уделяет не меньше внимания другим заключенным. Подобно Солженицыну, автор отождествляет себя с ними, хотя это – обыкновенные преступники, а не политические заключенные. Лимонов повторяет: «…мужичок в тулупчике – брат их, несомый гнилым ветром, я не сужу их. Я – один из них».

Дистанцию между собой и другими заключенными, более реальными или настоящими абъектами, Лимонов устанавливает посредством не только письма, но и чтения; он всегда занимался самосовершенствованием. Зэк взахлеб читает книги вроде «Тотем и табу» Фрейда – о ритуальном коллективном насилии против фигуры отца, вечного соперника Лимонова. Именно против отцовской фигуры, принявшей вид государства и общества, он поднял на бой национал-большевиков. Лимонов сопереживает своим соузникам, живущим в обществе, которое, как он пишет, вместо того чтобы использовать жизненные силы молодежи, толкает ее к преступлениям, наркотикам, алкоголю, эмиграции. В соответствии со своей тягой к крайностям, он зачаровывается заключенными, совершившими ужасные преступления, и описывает их как психолог, демонстрируя свойственную ему наблюдательность. В книге «По тюрьмам» не раз упоминается маркиз де Сад, всегда служивший Лимонову одним из литературных образцов.

Переходя на личное, Лимонов снова посвящает пронзительные страницы Наталье Медведевой, своей «красавице, как полотно Брюллова». В тюрьме он узнает о ее смерти и по дороге в суд поминает ее, читая про себя начало кузминского «Форель разбивает лед»: «Стояли холода, и шел “Тристан”. / В оркестре пело раненое море…» – строки, в которых сошлись экспрессионистская образность, музыка и Liebestod. Лимонов этого не пишет, но я думаю, что образ «раненого моря» ему бы тоже хотелось создать. «Книга воды» и «По тюрьмам», особенно страницы, посвященные Наташе, – образцы того, что называется в подзаголовке замечательной книги Гольдштейна «О поминальной поэтике»; то же можно сказать и о «Форель разбивает лед».

В противоположность «Книге воды», сюжет которой – воображаемые путешествия как спасение из замкнутого пространства тюрьмы, «По тюрьмам», хотя в ней и повествуется о физическом перемещении заключенных внутри тюремной системы, написана про сжатие пространства и экзистенциальное и эстетическое значение этого сжатия. Лимонов не раз говорит, что «тюрьма – это империя крупного плана. Тут все близко и вынужденно преувеличено»; как и в «Книге воды», он придает своему опыту пространственную форму при помощи линзы. Вместо «фотокамеры», делающей снимок на расстоянии, он использует увеличительное стекло – и получаются сюрреалистические крупные планы заключенных-абъектов: «На тыквах и щетинистых яйцах голов в зэках прорезаны рваные отверстия глаз. Они мохнаты и, как пруды – камышом, обросли ресницами и бровями. Это мутные, склизкие пруды и дохлый камыш. Отверстия глаз окружены ущельями морщин на лбу и рытвинами морщин под глазами. Нос с пещерами ноздрей, мокрая дыра рта, корешки зубов или молодых и свежих, или гнилых пополам с золотыми. <…> Таким зэковское личико предстает таракану, ползающему по нему во сне, но можно увидеть его и такому специальному зэку, как я».

Сужение пространства дает новые возможности. Крупный план позволяет автору наблюдать окружающий мир с точки зрения абъекта, таракана, с которым он отождествляется, сидя в камере. По Кристевой, на границе, отделяющей человека от животного, вабъекте пробуждаются архаические воспоминания. Лицу заключенного придан вид дочеловеческого пейзажа: пещеристое, величественное и при этом отвратительное, дышащее на ладан. Это еще один водоем – стоячий пруд; даже в большей мере, чем «Книга воды», «По тюрьмам» – книга об одиночестве и смерти, состоянии, в которое автор с интересом вникает. Вот что Лимонов писал о смерти в «Дневнике неудачника»:

«Смерть нужно встречать твердо и красиво – с позою, с вызовом, выпендрившись, празднично, лучше всего с улыбкой 
Х
очешь не хочешь, можешь не можешь – надо.

Колени трясутся – уйми, подвигайся, чтоб скрыть, глаза слезятся – а ты хохочи, будут думать – от смеха.
Смерть самое важное дело. К ней готовить себя нужно.
Плохой смертью самую доблестную жизнь можно испортить. Рождение от нас не зависит, смерть – зависит».
В книге «По тюрьмам» смерть – это и есть «реальное».

 

Лимонов, безусловно, прославился. В России его книги продаются огромными тиражами. Его литературная репутация по-прежнему неоднозначна, но многие считают его важной частью современной русской литературы. Книга Каррера, награжденная второй по значению французской премией после Гонкуровской, укрепила его позиции. Роман «Это я – Эдичка» получил положительную оценку в американской славистике в восьмидесятые годы, например у Эдварда Брауна. Стоит отметить, что, в отличие от Брауна, общепризнанного авторитета в области постреволюционной русской литературы, в восьмидесятых годах увидевшего в Лимонове важного нового писателя, ведущий современный историк новейшей литературы Марк Липовецкий попросту не удостоил Лимонова вниманием. То же, в общем, относится к Михаилу Эпштейну. Да, и тот и другой предрасположены к постмодернизму, но трактуют они его очень широко. Мне представляется, что дело тут не в литературе, а в политике – именно в национал-большевизмеЛимонова. Недавно я говорила об этом с Липовецким, и он признал, что ему следовало включить Лимонова в свою книгу Russian Postmodernist Fiction: Dialogue with Chaos (1999). Исключение – Александр Жолковский.

Лимонов создал парадоксальный публичный образ, напоминающий о Василии Розанове, главном парадоксалисте раннего русского модернизма, в котором молодой Лимонов видел наставника. Как и Лимонов, Розанов, отталкивавший многих своих современников-интеллигентов, прибегал к провокации, рассуждая об эротике и политике. Во время дела Бейлиса он писал яростные антисемитские статьи в реакционной прессе и в то же время издал книгу «Люди лунного света», посвященную религии и  гомосексуальности, в которой явно отдал иудаизму предпочтение перед христианством.

Политическая ипостась Лимонова – это не только его деятельность девяностых годов, когда он участвовал в войнах и пришел к фашиствующей идеологии, но и его политические герои. В их ряду – такие неудобосказуемые имена, как Гитлер, Сталин, Муссолини, а также, из новых, Слободан Милошевич и Радован Караджич. О Гитлере, Муссолини и Милошевиче Лимонов пишет в «Священных монстрах» (2004), тюремной книге из двадцати четырех коротких глав, посвященных известным историческим личностям. По тому, как Лимонов изображает в «Священных монстрах» своих героев, видно, как он одержим маскулинностью, что объясняет его влечение к фашистскому мужскому мироощущению. Поразительным образом в книге эти монстры сосуществуют с Ницше, Константином Леонтьевым, Юкио Мисимой, Луи-Фердинандом Селином и Лотреамоном, которым он расточает хвалы, а также с его любимыми поэтами Бодлером и Хлебниковым.

В 1985 году он писал в эмигрантском авангардистском альманахе «Мулета»: «Когда-то в поэтической юности, восхищенный открытым мной Хлебниковым, я переписал три тома степановского [Н.Л. Степанова] издания от руки. Потом задумался, помню, над тем, что я переписал Хлебникова, а он до меня “списал” все с невидимого мне, но видимого ему подстрочника»; в номере «Мулеты», посвященном столетию поэта, Лимонов пишет, что «за Хлебникова… бы многих перекосил из пулемета… ему место на поэтическом Олимпе рядом с Пушкиным».

В статье Александра Скидана «Противительный союз» (2005) «жизнетворчество» Лимонова рассматривается в соответствии с заглавием в ракурсе резких противопоставлений; тут мне снова вспоминается образ швейной машины и зонтика из «ПесенМальдорора». В этой поэме вполне мог бы появиться человек с пишущей машинкой, швейной машинкой и пулеметом. Обращаясь к героям «Священных монстров», Скидан выделяет главу о Ван Гоге: «Самые пронзительные слова найдены для Ван Гога, “прострелившего свою гениальную, безумную голову в кукурузном поле под палящим солнцем Прованса”: “По корявой дороге под волосатыми звездами топает пара пешеходов в корявых башмаках. Небо сделано все из червяков, загнутых нервными креветками, – ощущение нервной силы от неба, от всей сияющей ночи на картине. Ночное кафе в Арле – красное и желто-ядовитое, какая-то прямо засохшая кремовая кровь города. И гарсон в таком белом фартуке стоит служащим из морга”». Образ художника, «прострелившего свою... голову в кукурузном поле» отсылает к лимоновскому неудачнику, пускающему себе пулю в висок, но это слова Скидана, а не Лимонова, это Скидан предлагает аллюзию к раннему лимоновскому тексту. Пусть картина, изображенная в «Дневнике неудачника», в основном пародийна, но образ самоубийцы, прощающегося со своим читателем, как уже было сказано выше, возвышается над обывателями – президентом и фермерами в кукурузном поле Айовы.

Мой любимый «противительный союз» в его личности – это стихи, которые он цитирует по разным поводам: «Ваше слово, товарищ маузер» Маяковского и «Форель разбивает лед» Кузмина; «Форель» я называю не потому, что сама люблю эти стихи, но потому, что, как пишет Лимонов, он всегда повторяет их «в особые минуты, в особые дни». Очень разные мироощущения, в них выраженные, – одно жестокое, относящееся к общественной жизни, второе – эстетское, лишенное агрессии, относящееся к жизни частной (раненое море, поющее в «Тристане и Изольде» Вагнера, – метафора любовной раны), определяют собой неодномерные представления Лимонова о мужественности и эстетике. Стоит ли говорить, что мне больше по душе второе.

 

Подведу итог: меня с самого начала увлекла стереоскопическая личность Лимонова: с одной стороны, замечательный поэт и прозаик, эстет, вечный романтик, хороший друг, нежный отец, дисциплинированный работник, портной, с другой – неисправимый нарцисс-эксгибиционист, увлеченно восславляющий себя, а затем воин и фашиствующий политик. Он интересен мне своей «сюжетностью», тем, что он прожил много жизней, тем, что его жизнь можно читать как приключенческий роман, к чему талантливо сконструированная личность Лимонова всячески располагает. Действительно – персонажи пишут. Еще мне нравится его смелость. Все это заслоняет то, что в другом человеке меня бы отталкивало. Так действуют весы правосудия, если пользуешься ими субъективно, а не по строгим, объективным правилам 

 

 

-----     -----     -----     -----   

 

 

Traduction en français par Google Trad ( c'est évidemment approximatif, mais on a quand même une bonne idée du contenu )

 

 

Olga Matich- études littéraires et culturelles de l'Université de Californie à Berkeley (USA). Auteur de livres " Petersburg / Pétersbourg : Roman et Ville , 1900 - 1921 "(2010) et le site" Mapping Pétersbourg»( http :/ / StPetersburg . Berkeley . edu / ), «utopie érotique. nouvelle conscience religieuse et FIN de Siecle en Russie "(2008) (traduction modifiée: " érotique Utopia : Le Décadent imagination dans Russie' s Fin de Si P article ", 2005), les publications dans le" New Literary Review ". Une variante de cet article (sous le titre " Eduard Limonov :Homme avec une machine à écrire , coudre machine , et la machine Gun ") a été publié dans le magazine" Wiener Slawisticher Almanach "(2011)

 

( ATTENTION  :  Limonov se transforme parfois en Citrons avec la traduction automatique )

 

Nous sommes amis avec Limonov depuis trente ans. En 2010, je fus approché par l'écrivain français Emmanuel Carrère , auteur du roman biographique "Lemon" (2011), qui est devenu un best-seller après a reçu le prestigieux prix littéraire Renaudot . Comme il arrive souvent, mon cher M.Karrer a déformé ce que je lui ai dit. Que son livre de fiction, mais personne ne veut être mis dans une drôle de façon. Je crois vraiment que Limonov décent et respectueux dans les relations personnelles. Dans le livre, mon avis est transmis comme suit: «une des personnes les plus honnêtes que je l'ai rencontré dans ma vie"; "Le seul homme de bien parmi <écrivains russes>, vraiment décent»; de mes connaissances dans les milieux littéraires dit: "Je sais que tous les écrivains russes." Pourtant, il est dit que lorsque le "This Is Me - Eddie "a été publié, de toutes slave un américain, je apprécié le roman positif. Lors de la conférence "de la littérature russe en exil - la troisième vague», que je organisés en 1981, avait trois du rapport (pas le mien), en tout ou en partie consacrée à " Eddie . ", deux d'entre eux élogieux Carrere est également venu sur mon article, je suggère lecteur russe. Je me souviens des paroles de Nahum Korzhavina - «caractères écrits." Il prononça cette phrase dans l'adresse Limonov, quand il a été en visite chez nous avec Alik Zholkovsky , en gardant à l'esprit qu'aucun écrivain Limonov, et le caractère. Il était au milieu des années quatre-vingt. Mon article - comment et pourquoi les personnages sont écrits.

 

Citrons dès le début était un personnage controversé - pas seulement parce que, comme il l'écrit, mais aussi à cause de son image publique: premier - le poète-tyran provincial ipredstavitelya métro de Moscou, puis un à New Yorkexpat-velferovtsa serviteurs américain milliardaire et écrivain parisien, et depuis les années nonante - guerrier Balkans et controversé homme politique russe.Citrons - un écrivain qui aimait à la haine intelligentsia russe - construit son image à l'irritation de ses sens esthétiques, morales et politiques. Ses lignes préférées de Maïakovski - «Chut, haut-parleurs! / Votre / mot / Mauser camarade ". Dans les représentations esthétiques de Limonov "réel" est donnée à la représentation de la violence; il remonte à la même Maïakovski et les surréalistes. Par définition, le célèbre André Breton , "acte simplement surréaliste est que, avec un revolver dans sa main sortir et tirer au hasard que possible dans la foule" (1930). L'effet de ces mots est basée sur la stimulation des sens du lecteur; dans sa prose Limonov a eu recours à un effet similaire, à commencer par son premier roman, "This is me - Eddie "(1976), dont le héros est conservé à la photo Breton .

 Comme le nom de la critique livre d'art et historien Hal Foster, "Le retour du réel" ( Le Retour de l' Immobilier : Art et Théorie à la fin de laCentury , 1996), le «réel» des années soixante était une catégorie importante de l'avant-garde de l'inscription. Foster définit le postmoderne «réel» en conformité avec le concept enraciné dans des blessures et significative par le surréalisme "réel" Jacques Lacan (et - dans une moindre mesure - avec l'aide de la théorie de Julia Kristeva sur abektsii comme une conséquence de narcissique crise). Une de ses dispositions stipule que: «Le vrai peut pas être affichée; il ne peut être lu plus que cela - il devrait être joué ". Comme un exemple de postmoderne «réalisme traumatique», il mène des peintures d'Andy Warhol .

Limonov a écrit que dans les années soixante-dix à New York a été enseigné l'anglais «La philosophie de Andy Warhol »; là, et plus tard à Paris, il a rencontré un "lunaire Cech," comme il l'appelle, lors d'événements sociaux, mais il n'a pas remarqué il. Plusieurs années plus tard, sur un ton ironique Limonov compare l'attentat à la vie de Warhol avec la tentative sur sa vie;contrairement à lui, Warhol a sans garde du corps. Cependant, un jour, quand le citron était mon invité dans un appartement loué à Moscou, à ma demande, son garde du corps est resté dans la voiture, mais il était encore dans les années nonante.

"Real" Limonov est prise dans la perspective d'un choc, la provocation et la violence abektsii , dans le meilleur et le plus personnel de ses livres soumis par la répétition traumatique. Contrairement à l'postmoderne "réel" Warhol , la définition de Foster , "réel" Limonov comprend authenticité émotionnelle " "transfert d'expérience directement choquant concomitante qui rappelle dadaïsteeffacer les frontières entre l'art et la vie; dans la vie politique de son appel à l'esthétique de la violence combine et «gauche» et les composants "droite", qui est, il est idéologiquement confus, ses racines se trouvent dans le surréalisme.Dans "la séparation avec Narcisse», écrit Alexander Goldstein que Limonov "kentavricheski "combine début littéraire et politique, ce qui signifie la" polyvalence exceptionnelle Limonov («Limonov»), persistant et moi. " "Encore et encore, il mélange sa personazhnoye hôte se réfère à lui-même, à son corps, le visage et les vêtements, comme un artiste aux ready-made (choses récoltées). Il joue sans règles , [ ce qui] il justesse imprudemment prudent ". Korzhavin avait raison - "caractères sont écrits," mais il ne savait pas que ce jugement peut être perçu de façon positive, en particulier si le caractère original est talentueux et polyvalent. Alexander Zholkovsky d'abord utilisé l'expression Korzhavina créativité Limonov - mais pas de la prose et de la poésie du début d'avant-garde avec ses changements grammaticaux, qui est, à la langue, pas la construction de l'identité artistique.

La dernière fois que je l'ai vu Limonov en Octobre 2010, à la veille des manifestations mensuelles de la «Stratégie-31" sur Triumph Square. Selon notre coutume, je apporté du vin, et il fait cuire le dîner. Comme il est facile de supposer qu'il combla malédictions contre le vétéran défenseur des droits humains Lioudmila Alekseeva (qui en 2009 a formé une alliance) parce qu'elle a eu des entretiens séparés avec le gouvernement de Moscou sur le nombre de participants (et descendit avec lui à moins que demandé Limonov, entre autres) .Compromis comme un geste "libérale" jamais entré dans la stratégie Limonov.Ce soir-là, il a parlé avec fierté de ses enfants, a décrit la scène touchante à l'aire de jeux, a noté inappropriée regardé où son garde du corps, qui était assis à côté de lui - dans un espace privé Limonov, le père était pas à sa place.

Il a demandé au sujet de la santé de ma fille, qu'il a écrit dans un de ses livres de la prison («cimetières de la culture»), rappelant comment nous trois se promenaient la nuit Paris en 1980, et ils ont jeté une bouteille avec Asya dans la Seine avec une note: "Hélas, Ashina Note nagé au loin dans la mauvaise eau.Elle souffrait d'une maladie grave et rare à peine esquive parfois de ses coups.Alors que l'esquive . " Contrairement à d'autres écrivains russes, Limonov a été en mesure de trouver un langage commun avec elle - il l'aimait - et de sa maladie, je lui ai dit dans une de nos premières réunions à Moscou.

Plus récemment, notre réunion est remarquable de tous est la différence entre les conversations téléphoniques au sujet de la manifestation et - «Trout brise la glace», Kuzmin, mon cycle poétique russe favori du XXe siècle: les pauses Limonov lu dans la mémoire presque la moitié. Contiguïté controversée, des politiques prudentes avec un connaisseur des beaux homoérotiques poèmes Kuzmin et caractérisé pour moi au début personnalité paradoxale Limonov.

 

L'homme qui lui-même, un citron fait - un écrivain avec une magnifique biographie, qu'il a utilisé pour devenir le parler de la ville de mythe de décision, en commençant par les romans autobiographiques sur New York et Kharkov, une sorte de trilogie, qui a été appelé plus tard son roman de formation . Par définition, Goldstein, Limonov - «soldats au poste machine à écrire, hardiment les exposant a fait la même légende biographique".

 Dans l'expression «roman autobiographique» de différence troublante entre les genres de l'autobiographie et roman. Bien autobiographie - aussi fiction, il met en évidence le problème de la «vraie» que le «vrai», est clairement pas une définition appropriée de Foster . Richard Borden écrit: "Edward Savenko crée «réel» Edouard Limonov, qui, à son tour, invente texte sur vous-même, dans lequel il appelle lui-même un nom de fantaisie et parle de «moi», qui est venu avec d'autres textes »( L' art de l'écriture mal ). Limonov lui-même dit dans «Le Livre de l'eau": "... Je réalisé que la plupart genre moderne est biographie. Donc, je suis allé dans cette voie. Mes livres - ce qui est ma biographie: une série ZHZL ". En d'autres termes, contrairementkorzhavinskomu "écrire les caractères," il construit consciemment l'image autobiographique dans le projet d'art. New York poème "Mon méchant" est la suivante: "Mon méchant / B est toujours avec moi / je bois de la bière - il buvait une bière / Dans mon appartement il vit », etc. Dans le «Livre des Morts», dit-il à propos de ses « Nepridumannoe caractères ":" Je peux les voir. "

 Dans «Les adolescents Savyenko "(1983) raconte l'histoire d'un jeune Eddie-bébé - un tyran et un poète romantique, venant à échéance le travail à la périphérie de Kharkov. La réponse ou la parodie (un sens formaliste) sur la prose de jeunesse fin des années cinquante - début des années soixante, qui dans la littérature soviétique est venu les garçons et les filles "Real" (qui dans le réalisme socialiste était pas), "Adolescent Savyenko "- une histoire sur la vie de, disons, plus (de« vrais »dans un« vrai » mimétique adolescents provinciaux soviétiques rapport). Dans «Jeune coquin »(1986) Ed - poètes provincial d'avant-garde, prêts à se déplacer dans la capitale pour une vie plus active. Dans la trilogie, décrit ses problèmes mal à l'aise de maturation et connexes; ce est l'un des imprégnant par œuvre autobiographique Limonov ces années; ses signes - Irritant narcissisme, sans vergogne l'affirmation de soi, et (dans le "c'est moi -Eddie ») est la sympathie et la pitié - abektnost .

Parmi Kharkov bohème Limonov et a gagné son surnom était prophétique: le nom de celui-ci était scandaleux journaux nationaux-bolcheviques, "Limonka". Il affiche la poétique de la violence - dans l'art et dans la vie. Surnom inventé Kharkiv artiste d'avant-garde et écrivain conceptualisteVagrich Bahchanyan ensuite émigré aux États-Unis, aussi. Une photographie prise en 1996, vêtu d'une veste en cuir grenade Limonov de la main tendue, domine la femme assise (Lisa Blaise). Cette photo est en corrélation avec l'autre - il Blaise tenant un citron fétiche, symbole de l'ancienne identité artistique de l'écrivain, qui domine assis avec un regard menaçant Limonov. Changement fétiche incarne le «explosif» qui signifie son surnom.

Comme l'a écrit en prison autobiographique "Livre de l'eau», dit Limonov Baudelaire à Balzac »inventé nous tous." Répétition trajectoire classique vers le haut du héros de Balzac, Limonov en 1967 envoyé par les provinces à Moscou - pas pour le bien de la richesse, et à faire monter les enchères dans leur jeu et devenir célèbre. Il se revendique comme une nouvelle voix dans l'avant-garde de métro, l'amitié avec les diplomates occidentaux, en premier lieu - l'ambassadeur du Venezuela, poète Regulo Burelli Rivas , qui a consacré un poème intitulé «étranger de bœuf aux yeux", gagne le cœur d'Hélène Shchapov, qui en 1974 a émigré. Cette - le thème de ses mégalomanesfantasmes et donc ironique de l'émigration "Nous - le héros national '' (1974), un poème en prose, écrite avant de quitter. (Curieusement, la première période de Moscou, il n'a jamais divulgué.) Le contenu du poème - de nouvelles victoires dans le monde entier déjà. Douce fantaisie héroï-comique sur la façon dont Limonov Elena gagner l'Ouest, est entré en conflit aigu avec le présent - dans le sens de la «vraie» que abektsii - circonstances, le poète à l'étranger, décrit dans le «c'est moi - Eddie "(1979), et le départ de sa bien-aimée dans monde de la «riche et célèbre» à New York.

Voyage littéraire fantastique Limonov et sa chute ultérieure du piédestal sur lequel il est lui-même et a grandi, accompagné de son habillement, y compris veste "héros national", lié à eux-mêmes. Cette veste - une illustration graphique de la caractérisation est pas encore émigré Limonov, qui lui par Lev Rubinstein: «Ses possessions étaient deux voitures - l'écriture et la couture." Il était entendu qu'il a écrit des poèmes et un pantalon cousu pour les membres de l'élite culturelle à Moscou, qui était la principale source de ses revenus. Quand Vassili Aksenov a enseigné à l'Université de Californie, Los Angeles en 1974, il lui a montré fièrement Limonov cousu un pantalon. En fait, quand je entendu son nom, d'abord comme un tailleur, et alors seulement - le poète. Cette machine à coudre mis en évidence, Dmitry Bykov, a intitulé son article en 2008 sur Limonov, "Je suis venu pour vous coudre un pantalon. Ode à la Liberté"Dans "Nous - le héros national» et «Il est I - Eddie "poésie et la couture littéralement tissés dans le tissu du texte. Plusieurs années plus tard dans un studio Paris appartement Machine à coudre Limonov se tenait près de son bureau. Voilà comment en 2001 il a décrit ses vie fin des années soixante: "Le jeune poète, je peine survécu à Moscou ... déplacer souvent d'un appartement à deux avec la machine: couture et de l'écriture» («Livre des Morts»).

Dans "fil d'Ariane" chercheur américain Joseph Hillis Miller pose la question de quel type de machine - l'écriture ou la couture - est la matrice.Miller appelle le fil d'Ariane, qui elle a donné Thésée, il sortit du labyrinthe, "caractéristique, marque passages du labyrinthe qui est déjà une sorte de lettre."Nous pouvons dire que pour l'un des sujets Limonov recherche constante était Ariane, qui l'accompagnait dans un voyage mythique, et ce manteau "héros national" cousues ensemble des motifs de couture, la créativité et l'eros. Dans un de ses meilleurs poèmes - «Je le tiens dans mes pensées d'une autre personne" (1969) narcissisme lyrique manifeste notamment dans l'attention accrue pour les vêtements, "Et chaque chose sur moi-même, je soigneusement examiné / chemises / I shovchik éteindre . "

La juxtaposition inattendue de Miller rappelle la fameuse image deLautréamont - "proximité anatomique de la table de la machine à coudre avec un parapluie," apprécier les surréalistes. Il est tiré de "Songs Maldorora "; dans son essai sur la prison de Lautréamont Limonov loue macabre et brutalprotosyurrealisticheskuyu imagerie du poème en prose, mais l'image du parapluie et de la machine à coudre ne mentionne pas, mais il rappelle les associés éternels Limonov: Couture et machine à écrire qu'une fois si habilement combinés dans sa propre prose poème.

Dans "Il est moi - Eddie "Limonov a écrit cette veste chouette" héros national "avec ses initiales et Helen était cousu de cent quatorze morceaux de tissu qui suggère une attention aux détails, vous avez besoin d'écrire. Ceci est certainement pas un ready-made , dont Goldstein écrit et veste dandy.Vêtements hommes coudre est pas la archétype féminin chose, et faire de la courtepointe, le principe est cousu cette veste est. Les chiffres couturière peinant sur ​​un chiffon et écrivain, la création d'un récit métaphorique unis dans «récupéré» robes de couture associée à une lettre, Marcel Proust: «Et en constante évolution teintes comme plus précis, réel, je l'imaginais mon travail, que je suis prêt, je pensais qu'après ma grande table en bois blanc, derrière lequel l'air que les gens humbles Françoise, vive à côté de nous comprendre intuitivement notre problème ... Je travaille avec elle et mon travail serait semblable à son travail ... et épinglant ici et là sur la feuille, je voudrais créer un livre - je ne vais pas dire ambitieusement comme la cathédrale, mais comme une robe ".

Décrivant dans sa prison de essai autobiographique ("Exécution de l'esthétique de la modernité») changer leurs masques, Limonov appelle ce processus "de déguisements radicales." En d'autres termes, veste mythifié et la couture sont des métaphores - pour ne pas dire «fil narratif» - conception Limonov son identité littéraire "Nous - le héros national" et un rappel de l'identité du «- Il me est Eddie . " Outre la couture ne correspond pas au mythe héroïque traditionnelle et ne rentre pas dans l'esthétique de la violence, ce qui reflète la encore l'un des nombreux aspects de la personnalité Limonov.Mauvais ajustement dans cette esthétique et mentionne Eddie blanc dendiyskycostume.

Ce roman, qui reste l'un des plus important de ses livres - l'histoire d'une profonde narcissique crise génère statut d'invisibilité pour narcissique de la personnalité insupportable. Igor Smirnov trilogie Limonov appelle «le plus pur et provoque une sorte nartsisstskogo texte postmoderne dans la littérature russe. " Il soulève à ce qu'on appelle « sado-avant-garde "- l'avant-garde, dans lequel" adapter "l'esprit sadique; son principal représentant Smirnov estime Maïakovski (« Diahronologika "). Dans "c'est moi - Eddie "ont certainement fantasmes sadiques, mais il me semble que la clé de son contenu sensuel et émotionnel - un masochiste" réel "comme l'expression abektsii . ABEKT Eddie existe sur les banlieues sociaux de New York, est socialement conditionné symbolique à ce sujet - «jeté objet», comme dit à Julia Kristeva , Eddie lui-même appelle «la lie de la société." Dans un de ses livres majeurs, "Pouvoirs de l'horreur: un essai surabektsii " Kristeva définit l'Etat comme une goutte et l'exil radical: ABEKT est un espace où les significations accident. Mais, étant en exil, il se bat avec cette condition, et à leur souffrance se rapproche le sublime . (Il est à noter que la traduction russe de «forces de la terreur" " abektsiya "est devenu" dégoûté "perte de valeur" rejeté ". Si l'aversion des moyens de déplacement en contemplant le sujet de l'objet pour définir la frontière entre eux, puis abektsiya moyens de chuté le sujet, sa transformation de l'objet en abekta expulsé de l'ordre symbolique.)

Socialement mouvement ascendant Limonov, fournissait non seulement des réalisations littéraires, mais aussi l'amour, à New York se termine brusquement; Toutefois, comme il l'écrit dans la prison , à abaisser - ". la plus forte incitation" Foster décrit l'humiliation comme un phénomène à la fois destructrice et constructive, et voit dans cette dualité élément important abektno-traumatique discours , dans lequel le sujet est, et humilié, et exalté. Se jetant un défi littéraire pour surmonter la crise, Limonov a écrit le roman, faisant des «espèces» si radicales de changement - de la poésie à la prose. La crise, dont une partie - la perte de la langue, écrivain de l'outil professionnel, il dépeint, en racontant à la première personne dans un choc, sans vergogne tandis manière déchirante qui caractérise ce que je appelle Limonov de "Poétique d'irritation» (Eduard Limonov : Poetikder Verärgerung , 2005). La perte de la langue - la principale composante abektsii et le retour ultérieur de la «vraie»: la langue - un élément clé de l'ordre symbolique, à partir de qui ABEKT expulsés.

Recherche d'une nouvelle identité - un déguisement radical - dans "Il me est - Eddie "implique une tendance de l'auteur à l'expérience littéraire, déjà paru dans son grand poème, que certains lecteurs vont mettre en place sa prose. Le roman semble abektny dialecte émigrant, un exemple de la façon dont "les personnages écrivent" signer qui - double exposition, ou l'imposition d'un anglais cassé en russe, avec l'objectif de créer un "vrai" - dans abektnom etmimétique sens - roman émigré avec une description de tous les documents et difficultés psychologiques causés par l'émigration. Le spécimen le plus frappantes et les plus caractéristiques de l'existence en dehors de la langue que l'objet mis au rebut - la fameuse scène de nuit à un terrain vague de New York avec aléatoire homme noir. Cette scène - la violation la plus flagrante d'un tabou dans le roman littéraire. Inutile de dire, elle a été choquée et offensés lecteurs émigrés; Jamais auparavant dans la littérature russe de la relation homosexuelle est pas décrit de façon si ouvertement et de manière positive. Cettehomoérotique scène reflète simultanément " abektnost " Eddie et, paradoxalement, est pour lui une étape vers la création d'une nouvelle identité ne rentre pas dans le cadre des stéréotypes littéraires et lui permet de commencer à se remettre de la perte de la femme qu'il aimait, et la langue. En d'autres mots, l'écrivain Limonov- abektsiya - est un outil puissant.

D'une voix contradictoire Eddie nombreuses nuances: il semble enfantin et pourtant, ironiquement, blessé tout doucement, égocentrique apitoiement sur ​​soi et donc froidement à l'écart , romantique et en même temps agressif et mortel honnête, maniaque et donc de manière concise. Cette voix unique, à développer Limonov dans son premier roman, semble encore dans ses meilleurs livres, bien que les enfants lui ont laissé une note (pas tous). Limonov, après tout soixante-dix ans. Il est la voix de son personnage. Comme dans sa poésie, prose, ses personnages se voient pas seulement à l'intérieur mais aussi à l'extérieur.Changement grammatical "ira si quelqu'un - et je me couche" dans la dernière ligne du poème début «Je suis gai chiffre" donne aux deux angles de caméra et limitant l'expression concise.

Roman à lire l'intégralité émigration russe. Il avait succ P S de scandaleet a été traduit dans de nombreuses langues - français est passé sous le nom LePoète russe Préfère les Grands nègres (1980), et la traduction en allemand a été appelé Putain Off , Amerika (1982); Ces noms reflètent l'amour non dissimulé Limonov - et, bien sûr, les éditeurs - une publicité controversée. Il est cette propriété de la personne et l'œuvre de Limonov et est encore provoquant l'indignation de nombreux critiques, des intellectuels. Plus important encore, l'accent mis sur la narcissique sujet semblait pas à sa place dans la littérature russe, les expériences de ces années une blessure très différente - blessure histoire soviétique stalinienne et la stagnation de Brejnev. Si Foster avait lu le roman, alors, sans aucun doute, aurait appelé son "anarchiste", "régressif" et "infantile" - telle détermination, il a donné quelques L'image d'un perdant - vagabond urbain mondaine, intrus tabou - l'un des dépôts Limonov dans la littérature russe. Dans "Journal d'un Fou" (1982), Rozanov dans l'esprit du texte écrit après " Eddie "et plus de lui,« littéraire », qui rappelle la prose poétique, l'Etat abektsii dépeints comme un état ​​d'humiliation et exaltés simultanément .Home de ceux qui Limonov a écrit en russe, appelé le "Journal" le livre le plus important Limonov. (Parmi eux - Sasha Sokolov et Gleb Morev .) Limonov lui-même a récemment appelé ses meilleurs livres "Diary of a Fool» et «Nous avons eu une époque formidable."

La cause non moins importante de rejet des émigrants "Il est moi - Eddie"ont été exprimées à l'intérieur neintelligentskie et intellectuels anti vues: au lieu rejoindre le anti-soviétique communauté émigrée configuré, Eddie est à la recherche d'une nouvelle identité politique des sociaux-trotskistes et les vagabonds noirs de New York qui vivent dans les banlieues la société américaine. Il montre la personnalité Limonov sur le côté qui intellectuels critiques ont tendance à ignorer: son histoire d'amour avec tout narcissisme exprime sa sympathie pour abektnym victimes de la société de New York.L'empathie pour les autres victimes de la société, non pas ceux qui intellectuels habituellement sympathiques - dans les yeux de Limonov est vraiment «réel» - une caractéristique de beaucoup de ses livres. En outre, dans le contexte de ses déguisements radicales, il a annoncé une rupture avec la littérature russe, a déclaré lors d'une conférence d'écrivains immigrés à Los Angeles en 1981, il a regretté son appartenance à elle: «... Je dis« malheureusement »parce que le plaisir serait né ici et appartiendrait à la littérature américaine, qui pour moi est beaucoup plus à une personne ..." En outre, cette déclaration provocatrice ne peut être combinée avec eux plus tard occupé le poste de nationaliste russe. Il a également dit que lui et Sasha Sokolov et poètes Alexei Tsvetkov, contrairement au reste des personnes présentes à la conférence des écrivains, en dehors de la politique et ne peuvent pas être utilisés pour profiter de tout côté soviétique ou américain. Il savait qu'il serait, qu'après dix ans, la politique capturer sans résidu.

En raison de radicalisme inattendu Limonov semble que son choix de l'objet d'amour - le facteur le plus évident et immédiat narcissique abektsii dans "Il me est - Eddie . " Si ses opinions politiques et de la créativité littéraire toujours contraire aux normes généralement acceptées, les objets de son amour sont classiques surprenant: il est une longue pattes beauté de papier glacé des magazines, des objets fétichisées du désir. Parmi eux, comme chacun le sait, comprend Elena Shchapova Natalya Medvedev (à l'Ouest a travaillé comme un modèle et qui a chanté dans les restaurants, et dans la Russie est devenue modérément célèbre chanteur de rock ) et Ekaterina Volkova (actrice et mère de ses enfants), dans la langue de Kristeva Limonov " écume. " Goldstein écrit que Limonov modifier leurs épouses »dans la pop-culture technique »; cette observation exacte indique obsession effets Limonov de la culture populaire, mais ne tient pas compte abektno personnelles . Posséder un fétiche des femmes, une composante importante du «fait maison» (pas récolté!) Mythe héroïque Limonov, comprend l'installation de la conquête de la nouvelle fétiche femme, qui est une conséquence de la perte. blessure de l'amour infligé Volkova - la base du contenu de son nouveau roman "dans les fromages" (2012).

Psychanalytique ABEKT caractérisé par la mise en une répétition de l'événement traumatique, qui, selon Lacan , est l'élément le plus important de la «vraie»; Limonov saisit à plusieurs reprises nouvel objet d'amour, qui l'expulse ensuite. La perte de l'objet d'amour en elle stimule la créativité, tout en leur possession, comme il le libère de la nécessité d'écrire. Kristeva appelleabektsiyu «frontière», le début excitant encore, sans relâche pour créer et prendre des risques - une explication psychanalytique pourrait être appliquée à vie pratique Limonov. Autre - que le sujet de l'amour, ainsi que d'un alter ego - gouttes en une véritable force de dissuasion, qui ont Kristeva identifié avecpassionarnym existence.

Répétez l'installation Limonov est également évident dans le domaine social, montrant la profondément enracinée dans le ressentiment et l'hostilité à l'intelligentsia libérale et la bourgeoisie.

  

À cet égard Limonov écrit après que le régime soviétique a pris fin, diffère de l'ancien en ce que le "champ de bataille" érotique élargi pour inclure une guerre, la révolution et emprisonné. Limonov lui-même les associe à la «nouvelle esthétique», répondant ainsi à abektsiyu et fortement redéfinir «réel» en termes de politique et de violence, bien que la volonté de prendre des risques et les fantasmes de violence ont toujours fait partie de son image. «Vous êtes un bon balle. Otomstitelna vous balle. Bullet, vous chaud "- héros de proclamé" Diary of a Fool ". Avec ces mots, démontre un désir de venger le héros de tous les perdants, y compris lui-même, commence la dernière entrée dans le "Journal d'un Fou» (en référence à la fin des années soixante-dix). Au lieu de tirer au hasard dans la foule, comme Breton , caractère Limonov rêve " gros plan tourné avec un ventre flasque bombé du président des États-Unis ... dans l'atmosphère étouffante de l'exposition des réalisations des agriculteurs de l'Iowa, quelque part dans la région des oreilles géantes de maïs et le taureau "(ce qu'il fait), puis, tandis que les agriculteurs sont le poursuivent montée maison au toit incombustible et expérimental "Let Me coup de chaud dans le temple. Adieu. "Suicide perdant déversement russe et les agriculteurs américains sont geste parodie et surréaliste, et l'ère soviétique stalinienne. Mais, même en parodiantnarcissique geste, "balle dans la tête" signifie à la fois - pathos abektsii ,passionarnost , élévation au-dessus du perdant américain banal 

Dans le "Livre de l'eau», l'autobiographie de prison, Limonov a écrit: "Je narines instinctivement chien rendu compte que de toutes les grandes histoires dans le monde - il ya une guerre et une femme»; Eros le pousse à la guerre. "Le nouveau esthétisme" accompagné par un changement rapide dans le vrai sens du mot - je été témoin lorsque, à la fin des années quatre-vingt était Limonov dernier à Paris. Il était vêtu de l'uniforme de capote soviétique, n'a rien à voir avec dendiyskim veste "héros national", qui lui appartient, et son père lui envoya de l'URSS. Il se vantait d'elle comme un garçon jouant dans la guerre. Je ne suis pas venu à l'esprit qu'il a essayé sur l'image Limonov guerrier, le démarrage d'une nouvelle phase de son mythe de décision biographique et dramatiquement changer de tactique dans leur lutte contre abektsiey . Même à Moscou, en parlant de son enfance, il m'a dit que ses parents avaient pas besoin: leur relation avec l'autre n'a pas fourni troisième. Qui est la racine de chuteEddie-bébé.

Quand au début des années nonante, il y avait un changement en Russie, et Limonov se séparèrent avec Natasha - un aigu décrit dans le «Livre de l'eau», - il a commencé à chercher de nouveaux défis - romantique - et les endroits où il pourrait prendre, donner, comme il l'écrit, céder longtemps «nostalgie de l'espace", et tiré à bras. Sur une crise personnelle du début des années nonante, il a répondu que, au lieu d'une machine à écrire - comme à New York - a pris les armes et a choisi le champ de bataille, en relation directe avec la vraie vie et la mort réelle: la guerre en Serbie, la Transnistrie et de l'Abkhazie.

 Ils deviennent son nouveau champ de bataille pour le "vrai", pour son nouveau masculin identité - qui est déguisé vraiment vraiment radical - comportement et choquant: en Serbie, il provocante représentent la Serbie "réel"abektami ., pas les oppresseurs d'autres groupes nationaux et ethniques Il se sous la bannière des futurs criminels de guerre serbes ( Radovan Karadzic et RatkoMladic ) était en uniforme et tenant une arme, au lieu de décrire leur fantaisie stylisée sur les exécutions de la riche et puissante. Vidéo de Citrons 1992 mitrailleuse sur Sarajevo montré Bi-bi-si, vous pouvez toujours regarder le U-Tube ; Cependant, il semble que Limonov intellectuelle russe, pas un guerrier.

Ce dossier montre qu'il a effectivement changé le "règlement" machine à écrire pour les armes - un exemple clair d'un retour à la «vraie» sous la forme de cette violence extraliterary. Cet événement peut être considéré comme «exercice» de ses lignes préférées Maïakovski («Ta parole, camarade Mauser"), qui, comme il l'écrit, il voudrait se composer. Si l'on compare cet acte avecsurréalistes poétique de la violence et un acte pour lequel parlait Breton , nous pouvons dire que ces cadres il est venu à la vie, devenir un effet direct, alors que pour les surréalistes, il est resté une provocation esthétique. Sur le plan politique, il était un appel à la violence sur la gauche, dans l'espace de la «vraie» - juste un geste, pas une chose «réelle». Comme écrit dans le livre "Le pouvoir de l'art" ( ArtPower , 2008) Boris Groys , «terroriste et CT p Elbe dans la foule sans armes, qui ont été dit la célèbre phrase de Breton », ne peut être considéré geste vraiment artistique - en moderne médias production d'images de «l'art certainement vaincu. "

Groys suggère que le terrorisme moderne "réelle" et la guerre menée par l'Amérique contre le terrorisme, de problématiser la relation traditionnelle entre les artistes d'avant-garde comme le "iconoclaste" et un guerrier comme "ikonopochitateley . " Les médias ont la capacité de reproduire et de distribuer des images de terreur instantanément - donc attribué à l'Allemand que 9/11 était «la plus grande œuvre d'art», tellement choqué l'intelligentsia occidentale;comme prévu, citrons d'accord avec cela. Groys contester ces liens avec des actes terroristes "rendement réel" comme une image artistique; images qu'il identifie avec le retour correspondant est pas "réel" et "politique sublime" - est également pensée assez provocateur: "Nous avons besoin de cette critique, qui analyse ces images comme de nouveaux signes de sublime politique. ... Le contexte de l'art est particulièrement bien adapté à ces critiques ... ". Il écrit que «Art Institute nous rappeler de l'histoire de la critique et critique de la représentation de la sublime - pour que nous puissions voir votre temps sur cette toile de fond historique. "

Limonov a dit avec joie sur le traumatisme indescriptible de 9/11 dans son livre "sous l'emprise de la mort", écrit ce qui est arrivé représailles pour le bombardement américain de Bagdad (1991), Belgrade (1999), etc. Un rêve devenu réalité perdant suicide. Limonov a appris l'attaque de la nouvelles à la télévision dans Lefortovo prison. En comparaison avec une mitrailleuse àSarajevo se fane, mais cela ne justifie pas Limonov. Quand je exprimé son indignation (l'appelant à Paris après son retour de la Serbie), il a appelé à Paris «cimetière» et a déclaré que "cet homme" besoin de sang et de sensations fortes.Quand je lui répondis qu'il pouvait tirer sur des gens désarmés, il me compare avec l'intelligentsia libérale, qui est clôturé de la véritable rhétorique humaniste prévisible, qui est placé au-dessus de l'esthétique des droits de violence.

Sarajevo épisode a marqué une étape Limonov pris à la frontière séparant la violence artistique de l'action directe. Il reflète une nouvelle relation entre esthétique et politique dans son monde, le discours de la violence, il était déjà un peu - sa subjectivité comme si exigeant un stimulus plus fort, et telle était la guerre. Décrivant cette Sarajevo épisode dans le livre sur la guerre des Balkans " Smrt "(" mort "en serbe), Limonov ressenti le fait que la vidéo a été assemblé. Il affirme avoir tiré sur la plage, pas sur la paisible Sarajevo , des coups qui ont été collées dans . vidéo En fait, si vous regardez ces images, vous pouvez voir que la ville est sur ​​eux - près de vu de la montagne, où ils aiment à tirer.  

 

Le nom même de la national-bolchevik du Parti, fondé Limonov et Alexandre Douguine Eurasiens en 1993, était une provocation: il apporte immédiatement des souvenirs des deux idéologies et le symbolisme, le plus compromis dans les yeux de l'intelligentsia libérale: le nazi et communiste. En fait, il se réfère à la national-bolchevisme expatriés Nicholas Ustryalov (début des années 1920), qui était protofashistom place protonatsistom . Au début desannées nonante, attention Limonov a été axée sur les droits de la population russophone des anciennes républiques soviétiques et le dénuement en Russie d'Eltsine, principalement de Russie, pas eurasienne utopies Douguine. Une fois en 1999, les chemins Douguine et Limonov ont divergé, le NBP a fait un tour populiste décisif, et après sa sortie de prison Limonov - libéral: Eltsine Limonov soignés appauvrissement de la Russie sous Poutine et après la prison, il se concentre sur le problème de l'état de la police et Poutine personnellement. De retour en Russie, Limonov a transformé son âme pleure Eddie à pleurer, rappellent les futuristes et surréalistes - « chants », sonné du haut-parleur dans les rues de Moscou lors de manifestations politiques; comme il ya tant d'années ont critiqué les dadaïstes et futuristes, les contemporains voyaient en National bolcheviks infantilisme ennuyeux, et quelqu'un a pensé qu'ils étaient des criminels.

Changer son identité, Limonov a soulevé les enjeux dans le jeu: faire l'écrivain entre dans l'arène politique encore plus présente "réel", qui devient de plus en plus difficile de le séparer de l'image de la façon de «leader» d'un écrivain; Est le dernier moment plus «réel» - un point discutable. Évidemment plus: fantaisie héroï-comique comme «Nous - le héros national" a donné place à l'envie de faire un vrai héros - dans ce sens - et pas conquérant imaginaire.

Comme nous le savons, Limonov a été arrêté sur des accusations de possession illégale d'armes, les activités terroristes et la préparation d'une invasion armée du nord du Kazakhstan en Avril 2001; si sa biographie ajouté prison lumineux. Les deuxième et troisième accusations ont été retirées. Il a été condamné à quatre ans, mais a été libéré après deux avec petit.L'emprisonnement peut être considéré comme une étape importante dans la vie de l'Limonov héroïque et nouveau abektnym crise, qui dans ce cas ne sont pas précédées par la perte de l'objet de l'amour, de la langue et le pays. Il était un autre défi - encore une fois prendre la plume pour surmonter la crise. Kristevaécrit: «... un écrivain obsédé par les phobies et l'utilisation de métaphores enregistrés de la peur mortelle; dans les signes du vivant ". En conclusion, etLimonov a écrit huit livres, dont un de ses meilleurs. Il pourrait être appelé un stakhanoviste, mais il a toujours été discipliné travailleur.

Comment elle aimait à dire Maria Rozanova, publié dans "syntaxe" "Teen Savyenko »et« jeune coquin , "Limonov était le seul Russe à quatre-vingt de Paris, dont l'aide qu'elle pouvait faire entièrement confiance. Un jour, elle lui a demandé de faire le sous-sol de sa maison dans la banlieue de Paris Fontenay-aux-Roses , et lui, contrairement à d'autres jeunes qui se trouvaient à visiter avec elle et Siniavskii, faire vite et bien. En 1980, il m'a présenté à la Citrons SINYAVSKY avec qui je suis devenu amis.

Après la prison Limonov, redéfinit constamment la trajectoire de son mouvement à la hausse, a finalement confirmé le statut de célébrités et figure de l'opposition. Ancienne prison de nationalistes radicaux, à sa libération, il a assisté à la société civile et, en alliance avec Garry Kasparov et Kassianov, a fondé le mouvement d'opposition "L'Autre Russie" (le titre de son livre, publié en 2003); Cependant, il ya quelque temps, il les vendit. La vive opposition à l'année dernière, lorsque Poutine a décidé de revenir à la présidence, Limonov a été l'un des rares notables de ses représentants, bien que quelque chose dans ses activités politiques et pitreries portait prizrachnyyharakter , mais quelque chose est discutable du point de vue de la morale. Exemple de ce dernier - un récent discours à l'appui de l'interdiction sur les adoptions d'enfants russes par des citoyens américains. Plutôt que de prendre soin des nombreux orphelins qui vivent dans des conditions épouvantables dans son pays, il a pris position idéologique anti-américain répréhensible.

 

En 2003, «Le Livre de l'eau" sur le droit de recevoir le prestigieux Andrei Bely - un signe clair de succès auprès des critiques qui réservent avant Limonov "rejeter". Position honorable prisonnier a joué un rôle. "Dans le" Livre de l'eau »- aucun parti zhiznestroitelstva - a déclaré un membre du jury GlebMorev . - «Le Livre de l'eau» - une poursuite du "Journal d'un perdant," et un échec ne peuvent pas être un politicien. «Le Livre de l'eau» - une confession défaitiste, l'aide qui ne vient que langue ". (Ces mots impliquent que Morev pas prêt à accepter l'auteur dans toute sa diversité.) Limonov appelé «Le Livre de l'eau", "Mémoires géographiques» dont l'objet - la "eau de vie" dans la gamme de la plus grande, des océans, dans les moindres, des fontaines et des bains. En fait, la mémoire, de l'eau, Voyage, de l'amitié, de surmonter les obstacles - tous les thèmes "Trout brise la glace."

«Ce sont mes souvenirs peuvent être lus sur toutes les pages dans tous les sens. Ils nagent dans l'éternité, ils ne nécessitent pas la longueur, "- écrit Limonov à la destruction délibérée de la chronologie en prison comme si insignifiant. Temps se transforme en espace: l'eau prend la forme de temps, de créer une sorte de l'espace-temps . Il est renforcé par le fait que l'un et le même "étang" est dépeint à plusieurs reprises, selon les différentes périodes de la vie Limonov - nous voyons comment changer son identité, mais pas dans l'ordre chronologique. La dimension spatiale de son autobiographie thématisée appel à différentes eaux, dont il était un membre ou qui marche à côté et assis; ils rappellent album chaîne voyageur d'images, qu'il transmet littéralement dans le «Livre de l'eau." Il ya une structure de l'album comme une histoire sur la vie dans le temps. (Quelques années avant la prison Limonov a publié un album de photos avec les signatures manuscrites, les erreurs dans les biffés et corrigés. Il me l'a donné quand nous nous sommes rencontrés à Moscou peu de temps avant son arrestation.)

La photo de l'album - souvenir toujours; et dans «Le Livre de l'eau», écrit à propos de ce que cela signifie de se rappeler, «ours d'eau, lave ... il est sur ​​les eaux de la vie, car elle épisodes délibérément mixtes sont la mémoire des souvenirs mitigés ou éléments sont comptabilisés dans l'eau." En CameraLucidaRoland Barthes suggère que l'image arrête le temps; Il écrit: «En fin de compte, ce que je suis à la recherche de mes photos (« intention », en vertu de laquelle je regarde il), il est mort, ce sont ses eidos . " Quelque chose comme l'écriture etSusan Sontag : «Toutes les photos - mementomori . Prenez une photo - cela signifie de prendre part à la mort d'une autre personne (ou l'objet) de sa vulnérabilité, la sensibilité au changement ». Tant album Limonov - réel et littéraire - avec les thèmes primordiaux dans leur vie et la mort imprègne ce sens paradoxal de la photographie.

Un des leitmotivs de la "livre de l'eau" - Piscine dans chacun des réservoirs visités, la représentation visuelle de la volonté d'acquérir toutes les nouvelles expériences et font leur marque partout. Ce motif, avec une référence à la maxime attribuée à Héraclite, «Vous ne pouvez pas entrer dans la même eau deux fois" exprimer obsession mouvement Limonov, mouvement vers l'avant dans le «Livre de l'eau» a pris la forme d'une «colonisation» imaginaire du plus grand nombre les eaux et, dirons-nous, narcissique les capturer sa réflexion. Cesnarcissique miroir offre aux femmes préférées fiables. Comme dans, "This is me - Eddie "(caractéristique qui est déjà dans un roman sur New York ayant un moyen de l'eau rare), en restant dans la conclusion, l'auteur aborde le thème du masochisme érotique (le désir de progresser à nouveau en conflit avec l'installation d'une répétition), mais approches qu'il a plus consciemment et avec sagesse , comme si de loin.

La première partie du «Livre de l'Eau", intitulé "La mer", commence par une description de la façon dont Natasha Medvedev, l'héroïne de ces mémoires, nager dans la Méditerranée à Nice, et se termine par l'image de son dans l'océan Pacifique, en Californie (où ils ont rencontré Limonov) . mais, à la différence du roman New York, relation Limonov avec la femme qu'il aime, présenté dans une discrète, légère mélancolie Le livre, cependant, se termine sur un tout autre ordre: Limonov dans la vie il ya un "bébé Nastya", dépourvue de signes de fétiche féminin et le maintient fidèle, comme Pénélope, Ulysse attendait. Les derniers mots de «Le Livre de l'eau» - un appel à sa confession de l'amour, où vous pouvez voir le soupçon de surmonter masochisme érotique. Nastia (Anastasia Lysogor ) était vraiment différent - le timide, laconique, dépourvu de propriétés "fatal" Elena et Natasha. Citrons en sa présence, aussi, était différent.Avec lui, il était plus comme un père et maître, fier de son élève précoce et maîtresse. Lors de leur rencontre avec Nastya, elle était âgée de seize ans seulement. Elle est venue se joindre à la NBP et qui est appelé, est resté. Ici est dédié à Nastya poème écrit Zack Limonov - il Limonov rappelle sa marche avec Nastya le matin après le zoo ouragan Moscou en 1998.

Un jour, je l'espère, dans un proche an 
I de la punk peu avec un sourire monter 
longtemps que nous ne voyons pas, camarade punk, 
Venez, prendre une marche (pas contre ?) au zoo. 
Il ya des pingouins intelligents et singes affronte 
T
 suis loup marchent belle en rouge Partisans 

quelque chose que vous sans joie camarade de punk 
pour une petite promenade est pas pour nous de prendre le réservoir? 
Et cette fille merveilleuse, avec une belle de grimaces 
que je dis, "prison loup! Oh, comment Je te aime! 
Je suis juste le silence. Je ne suis pas triste. 
Tout le plaisir et belle! »- alors elle me dit. 
En cas d'éclaboussures dans le joint de piscines hippopotame H réservoir et nous podedem à la crème glacée se classe quarante Nous allons acheter des packs de vanille avec popsicle De pleurer d'envie, ceux qui passent par 


 

«Le Livre de l'eau" a été écrit dans Lefortovo, en attente de jugement;Limonov menaçait le long terme. Dans ce document, il apporte un total de sa vie, avec l' ordre d'entrer dans l'histoire de la littérature. Parmi les auteurs, dans laquelle il se réfère, d'une part - Hérodote, Héraclite et Habacuc, avec un autre -Baudelaire , Wilde, Rimbaud, dirigé par Pasolini ; malgré vues nationalistes Limonov, dans cette série a dominé les auteurs non-russes, les quatre de la même dernière - médias d'attitude décadente, et non pas les porte-parole militaires esthétique.

L'expulsion de la Société et l'auteur parle de la mort, sont fermement enracinés dans l'ordre symbolique du langage, «une ville en train de mourir, république et de l'Etat. Plages Dying - Je pensais groggy sortir sur le rivage, - ... et en Abkhazie vraiment comme les bananes pourrir dans un subtropicales plaies climatiques ». «Le Livre de l'eau" ne contient qu'une petite dose de Limonov deprovocation ; son contenu principal - un espace intime et la vérité existentielle dans le sentiment de solitude lumière complète. Dmitry Bykov, les connaisseurs Limonov, définit ces vérités: «La lutte de l'homme avec surhumaine , bataille de force et de faiblesse, intime et titanesque. Toute ma vie . aimer le soleil, masculin, il a été condamné à la haine des femmes, la variabilité, lunaire, et la dépendance donc éternelle sur la femelle si dur pour lui, un cadeau qui est douxCoupez tous - la maison, les parents, épouse, patrie, même ses collègues, ont montré la faiblesse; secouer toute la poussière terrestre, trempé de dureté de l'acier -. cette façon Limonov " jugement Bykov peut être déjà appliqué à " Ceque je - Eddie , "mais il ya cette lutte, la lutte a été transmis par le CRI de Coeurnarcissique de la personnalité, incapable de se voir de l'extérieur. À cet égard, il est intéressant de noter que dans le verset Limonov héros lyrique est souvent dépeint «l'extérieur». Selon Zholkovsky : "En me regardant, en particulier dans le miroir, effectuez l'une des les développé avec soin."

Le même combat est animé livre sur la prison Limonov - "Dans la prison" (2004), sa «Un jour d'Ivan Denissovitch". Il est dédié à son expérience dans ce profondément abektnom espace et la relation de l'homme et non l'homme, la force et la faiblesse de Limonov l'interprétation. Voilà comment il a inscrit un livre qui m'a été donnée: «Fidèle à la tradition de genre de prison russe, voici Olga - note. Documentaire ". Comme «Le Livre de l'eau", "En prison" en Russie a été bien reçu. Elle a salué écrivain libéral même important Ulitskaya; Elle a également écrit la préface de l'édition française de son. "En prison" diffère de "Livre de l'eau» que Limonov, décrivant son expérience de la prison, prête beaucoup d'attention à d'autres prisonniers. Comme Soljenitsyne, l'auteur lui-même identifie avec eux, mais il est - criminels ordinaires, pas des prisonniers politiques. Limonov répète: "... petit homme dans un manteau en peau de mouton - leur frère, porté par le vent pourri, je ne les juge pas. I - l'un d'eux ".

Distance entre lui et les autres prisonniers, plus réel ou vrai abektamiLimonov définit non seulement la lettre, mais aussi la lecture; il cultive toujours.Zack avidement lit des livres comme "Totem et Tabou" Freud - le rituel de la violence collective contre la figure du père, l'éternel rival Limonov. Il est contre la figure du père, a pris la forme de l'Etat et de la société, il a pris une lutte nationale bolcheviks. Limonov compatit ses codétenus vivre dans une société qui, comme il l'écrit, au lieu d'utiliser la vitalité de la jeunesse, la pousse au crime, la drogue, l'alcool, l'émigration. En ligne avec sa poussée à l'extrême, il a enchanté les prisonniers qui ont commis des crimes odieux, et les décrit comme un psychologue, affichant ses pouvoirs inhérents d'observation. Dans le livre "En prison" pas une seule fois mention du Marquis de Sade, sert toujours Limonov un échantillons littéraires.

Transmettre personnel, Limonov consacre de nouveau la page aigu Natalya Medvedeva, sa "beauté comme une feuille Briullov." En prison, il apprend de sa mort, et sur ​​le chemin de la cour se souvient sa lecture à elle-même en commençant Kuzminsky «Trout brise la glace»: «supporter le froid, et était" Tristan ". / L'orchestre a chanté une mer blessé ... "- une ligne dans laquelle l'affrontement entre l'imagerie expressionniste, la musique et Liebestod. Citrons ne pas écrire, mais je pense que l'image d'une «mer de blessés" il serait trop souhaitez créer. «Le Livre de l'eau» et «En prison," en particulier les pages consacrées Natasha - Des échantillons de ce qu'on appelle dans le livre remarquable de sous-titres Goldstein "sur la poétique du Souvenir"; la même chose peut être dit à propos de «Trout brise la glace."

Contrairement à la «livre de l'eau», l'histoire est - un voyage imaginaire comme le salut de l'espace clos de la prison, "En prison", et bien qu'il parle de la circulation physique des prisonniers au sein du système pénitentiaire, a écrit à propos de l'espace de compression et la valeur existentielle et esthétique de ce rapport. Limonov pas dit une fois que "la prison - un gros plan de l'empire. Il est tout près et forcé exagérée »; comme dans le «Livre de l'eau», ajoute-t-il à leur expérience dans l'utilisation de la forme spatiale de la lentille. Au lieu de la "caméra", prendre une photo à distance, il utilise une loupe - et obtient des gros plans surréalistes prisonniers abektov "sur une citrouille et les œufs objectifs hérissées zekah trous découpés en lambeaux œil. Ils Shaggy et les étangs - roseaux, les sourcils et les cils envahis. Il est boueux, des étangs vaseux et mortsroseaux. trous pour les yeux sont entourés par des gorges de rides sur le front et les rides ornières sous les yeux. Nez avec des grottes de narines, bouche trou humide, des dents ou des racines de jeune et fraîche ou pourrie moitié avec de l'or. <...> Donc zekovskoe visage apparaît cafards rampant sur ​​lui dans un rêve, mais vous pouvez le voir, ce compagnon de prison spéciale surnommé comme je suis ".

Le rétrécissement de l'espace donne de nouvelles opportunités. Close-up permet à l'auteur d'observer le monde du point de vue de abekta , cafard, avec lequel il est identifié, assis dans la chambre. Selon Kristeva , sur la frontière qui sépare l'homme de la bête, en abekte réveillent des souvenirs archaïques.Personne prisonnier donné genre préhumaine paysage: caverneux , majestueux et en même dégoûtant, respirer son dernier. Ceci est un autre plan d'eau - mare stagnante; même à une plus grande mesure que le «Livre de l'eau», «Les prisons» - un livre sur la solitude et de la mort, un état ​​dans lequel l'auteur plonge avec intérêt. Voici ce qu'il a écrit sur ​​la mort de citrons dans le "Journal d'un Fou":

«Mort à respecter fermement et magnifiquement - avec pozoyu, un air de défi, de montrer , de fête mieux avec un sourire ... 
X
 ochesh veut pas, tu ne peux pas -. il est nécessaire Les genoux tremblent - uymi, passer à cacher les larmes aux yeux - et vous riez vont penser de - de rire. La mort est la chose la plus importante. Pour son besoin de se préparer. Bad mort plus vaillant vie peut être gâchée.Naissance dépend pas de nous, la mort est - ça dépend ". Dans le livre "la mort des prisons - ce qui est le« vrai ».




 

Limonov certainement glorifié. En Russie, ses livres vendus en grandes quantités. Sa réputation littéraire reste controversée, mais beaucoup le considèrent comme une partie importante de la littérature russe moderne.Réserver Carrera , a décerné le deuxième prix Goncourt français après, renforcé sa position. Roman "qui me - Eddie "a reçu une évaluation positive dans les études slaves américains dans les années quatre-vingt, par exemple, Edward Brown. Il est à noter que, contrairement à Brown, une autorité reconnue dans le domaine de la post-révolutionnaire littérature russe dans les années quatre-vingt a vu dans un nouvel écrivain importante Limonov, un éminent historien de la littérature moderne et contemporain Mark Lipovetsky simplement pas honoré attention Limonov. Cependant, en général, se réfère à Michael Epstein. Oui, les deux sont sujettes au postmodernisme, mais ils le traiter très bien. Il me semble qu'il est pas dans la littérature et la politique - en national-bolchevismeLimonov. Récemment, je parlais de cela avec Lipovetsky , et il a admis qu'il devrait inclure dans son livre Limonov russe postmoderne Fiction : Dialogueavec Chaos (1999). Exception - Alexander Zholkovsky .

Limonov a créé une image publique paradoxale, qui rappelle Vassili Rozanov, principal paradoxaliste début modernisme russe, dans lequel un jeune Limonov a vu mentor. Comme des citrons, Rozanov, repousse beaucoup de ses contemporains, intellectuels recouru à la provocation, en parlant de l'érotisme et de la politique. Au cours de l'affaire Beilis il a écrit un féroces articles antisémites dans les médias de réaction et en même temps a publié le livre «Les gens de la lune", consacrés à la religion et l'homosexualité, qui a clairement donné la préférence au judaïsme avant le christianisme.

Hypostase politique Limonov - est non seulement son travail des années nonante, quand il a participé à la guerre et se rendit à l'idéologie fasciste et ses héros politiques. Dans leur série - ces neudoboskazuemye noms comme Hitler, Staline, Mussolini, et aussi de nouveau, Slobodan Milosevic et RadovanKaradzic . Hitler, Mussolini et Milosevic Limonov a écrit dans "Sacred Monsters" (2004), le livre de la prison de vingt-quatre courts chapitres consacrés à des personnages historiques célèbres. Par ailleurs Limonov représente un «monstres sacrés» de ses personnages, vous pouvez voir comment il est obsédé par la masculinité , ce qui explique son attirance pour la vision du monde fasciste mâle. Étonnamment, dans le livre, ces monstres coexistent avec Nietzsche Konstantin Leontiev, Yukio Mishima , Louis-Ferdinand Céline etLautréamont , dont il fait l'éloge, et avec ses poètes préférés Baudelaire etKhlebnikov .

En 1985, il a écrit dans l'émigrant avant-garde anthologie " Mulet ":" Une fois dans sa jeunesse poétique, ravi moi ouvrir Khlebnikov , je l'ai écrit trois volumes Stepanovsky [NL Stepanova] édition de la main. Puis il pensa, je me souviens, sur le fait que je réécrit Khlebnikov, et il est à moi "radiés" avec tous invisible pour moi, mais apparemment il interlinéaire "; Chambre " Mulet"poète centenaire Limonov a écrit que« pour beaucoup Khlebnikov ... fausserait une mitrailleuse ... un endroit sur ​​le Olympus poétique à côté de Pouchkine. "

L'article de Alexander Skidan "Union adversatif" (2005) "zhiznetvorchestvo" Limonov examiné sous la rubrique de forts contrastes en perspective; je rappelle encore une fois de l'image d'une machine à coudre et d'un parapluie de "Songs Maldorora . " Dans ce poème pourrait bien apparaître un homme avec une machine à écrire, une machine à coudre et une mitrailleuse.En ce qui concerne les héros des "monstres sacrés" Skidan alloue chapitre sur Van Gogh : "Les mots les plus poignantes trouvés pour Van Gogh , "lumbago son génie, tête folle dans un champ de maïs sous le chaud soleil de Provence": "route Comme tordu sous les étoiles piétinant quelques poilu des piétons en gros souliers. Sky a fait tous les vers, les crevettes nerf pliée - sentir la force nerveuse du ciel, de l'ensemble de la nuit brille sur l'image. Café de nuit à Arles - rouge et jaune toxique, un peu de sang à la crème directement séché de la ville. Et Garson dans ce tablier blanc debout employé de la morgue. " L'image de l'artiste, "lumbago votre tête ... dans un champ de maïs» désigne limonovskyperdant met une balle dans la tête, mais ce mot Skidan place Limonov, il Skidanoffre allusion au début limonovsky texte. Que l'image affichée dans le "Journal d'un fou", principalement parodie, mais l'image de suicide, dit au revoir à ses lecteurs, comme il a été dit plus haut, domine les citadins - Président et les agriculteurs de l'Iowa champ de maïs.

Mon préféré "union adversatif" dans sa personnalité - un verset qu'il cite à plusieurs reprises: «Ta parole, camarade Mauser" Maïakovski «Trout brise la glace», Kuzmin; ". Dans les moments spéciaux dans les jours spéciaux" "Truite" je l'appelle pas parce qu'elle aime ces poèmes, mais parce que, selon citrons, il les répète toujours attitude très différente, exprimée en eux - un cruel, se référant à la vie publique, la deuxième - esthétique, dépourvue d'agression liée à la vie privée (blessés de chant de la mer dans "Tristan et Isolde" de Wagner - Love Hurts métaphore) définissent une multidimensionnel représentation de la masculinité Limonov et esthétique. Inutile de dire, je préfère la deuxième.

 

Pour résumer: je suis fasciné dès le début stéréoscopique Limonov personnalité: d'une part, le grand poète et romancier, esthète, l'éternel romantique, un bon ami, un doux père, travailleur discipliné, un tailleur, de l'autre - une jonquille exhibitionniste incorrigible, se glorifier avec enthousiasme, et puis un guerrier et homme politique fasciste. Il est intéressant pour moi son " histoire ", le fait qu'il a vécu de nombreuses vies, de sorte que sa vie peut être lu comme un roman d'aventure, ce qu'une personne de talent Limonov traits fortement construit. En effet - les personnages écrivent-ils. Je l'aime aussi son courage. Tout cela masque le fait que l'autre personne serait me repoussée. Ainsi sont les échelles de la justice, si elles utilisent une subjective, plutôt que sur une stricte des règles objectives.