Ольга Матич & Эдуард Лимонов 2013

Juin 2014 - Moscou - Olga Matich et Limonov - Photo Daniel Dubshin - Sur le mur, un portrait de Limonov par Konstantin Altounine, le "peintre maudit de Poutine". Portrait inspiré d'une photo célèbre de Dubshin.

Long article passionnant d'Olga Matich (professeur d'université américaine, d'origine russe) - Carrère parle d'elle dans son livre.

La traduction en français est en bas, après l'article en russe.


Эдуард Лимонов: история автора и его персонажа
 (106531)  
Опубликовано в журнале:

 

Ольга Матич  литературовед и культуролог, профессор Калифорнийского университета в Беркли (США). Автор книг «Petersburg/Petersburg: Novel and City, 1900 – 1921» (2010) и сайта «Mapping Petersburg» (http://stpetersburg.berkeley.edu/), «Эротическая утопия. Новое религиозное сознание и fin de siecle в России» (2008) (дополненный перевод: «Erotic Utopia: The Decadent Imagination in Russias Fin de Siècle», 2005), публикаций в «Новом литературном обозрении». Вариант данной статьи (под заглавием «EduardLimonov: Man with a Typewriter, Sewing Machine, and Machine Gun») был опубликован в журнале «Wiener Slawisticher Almanach» (2011).

 

 

Мы с Лимоновым дружны вот уже тридцать лет. В 2010 году ко мне обратился французский писатель Эммануэль Каррер, автор биографического романа «Лимонов» (2011), ставшего бестселлером после того, как получил престижную литературную премиюРенодо. Как часто бывает, милейший господин Каррер исказил то, что я ему говорила. Пусть его книга беллетристическая, но никто не любит, когда его выставляют в смешном виде. Я действительно считаю Лимонова порядочным и внимательным в личных отношениях. В книге мое мнение передано следующим образом: «один из наиболее порядочных людей, каких я встречала в жизни»; «единственный хороший человек среди <русских писателей>, по-настоящему порядочный»; о моих знакомствах в литературной среде сказано: «я знаю всех русских писателей». Еще сказано, что, когда «Это я – Эдичка» был опубликован, из всех американских славистов одна я оценила роман положительно. На конференции «Русская литература в эмиграции – третья волна», которую я организовала в 1981 году, было целых три доклада (не моих), полностью или отчасти посвященных «Эдичке», два из них хвалебных. Каррер подвигнул меня на статью, которую я предлагаю русскому читателю. Вспоминаются слова Наума Коржавина – «персонажи пишут». Он произнес эту фразу в адрес Лимонова, когда был в гостях у нас с Аликом Жолковским, имея в виду, что Лимонов не писатель, а персонаж. Это было в середине восьмидесятых. Моя статья – о том, как и почему персонажи пишут.

 

Лимонов с самого начала был противоречивой фигурой – не только из-за того, как и что он писал, но и из-за своего публичного образа: сначала – провинциального поэта-хулигана ипредставителя московского андеграунда, затем нью-йоркского эмигранта-велферовца, слуги американского миллиардера и парижского литератора, а с девяностых – балканского воина и скандального российского политика. Лимонов – писатель, которого русская интеллигенция полюбила ненавидеть, – строит свой образ на раздражении ее эстетических, нравственных и политических чувств. Его любимые строчки у Маяковского – «Тише, ораторы! / Ваше / слово, /товарищ маузер». В эстетических представлениях Лимонова «реальное» дается как репрезентация насилия; это восходит к тому же Маяковскому и сюрреалистам. По знаменитому определению Андре Бретона, «простейший сюрреалистический акт состоит в том, чтобы с револьвером в руках выйти на улицу и стрелять наугад, сколько можно, в толпу» (1930). Эффект этих слов строится на раздражении читательских чувств; в своей прозе Лимонов прибегает к аналогичному эффекту, начиная с первого своего романа «Это я – Эдичка» (1976), герой которого хранит у себя фотографию Бретона.

 Как следует из названия книги художественного критика и историка Хэла Фостера «Возвращение реального» (The Return of the Real: Art and Theory at the End of the Century, 1996), «реальное» с шестидесятых годов стало важной категорией авангардной изобразительности. Фостер определяет постмодернистское «реальное» сообразно с концепцией укорененного в травме и осмысленного через сюрреализм «реального» Жака Лакана (а также – в меньшей степени – при помощи теории Юлии Кристевой об абъекциикак следствии нарциссического кризиса). Одно из его положений гласит: «Реальное не может изображаться; оно может лишь воспроизводиться, более того – оно должно воспроизводиться». В качестве главного примера постмодернистского «травматического реализма» он приводит картины Энди Уорхола.

Лимонов писал, что в конце семидесятых годов в Нью-Йорке учил английский по «Философии Энди Уорхола»; там же, а впоследствии в Париже, он встречал «лунного чеха», как он его называет, на светских мероприятиях, но тот его не замечал. Много лет спустя Лимонов в ироническом тоне сравнит покушение на жизнь Уорхола с покушением на свою жизнь; в отличие от него, Уорхол ходил без телохранителя. Правда, однажды, когда Лимонов был у меня в гостях в съемной московской квартире, по моей просьбе его телохранитель остался в машине, но это было еще в девяностых.

«Реальное» у Лимонова взято в ракурсе шока, провокации, насилия и абъекции, в лучших и наиболее личных его книгах поданной через травматическое повторение. В противовес постмодернистскому «реальному» Уорхола, в определении Фостера, «реальное» Лимонова включает в себя эмоциональную «аутентичность», сопутствующую передаче непосредственно шокирующего опыта, что напоминает о дадаистском стирании границы между искусством и жизнью; в сфере политики его обращение к эстетике насилия сочетает в себе и «левую», и «правую» составляющие, то есть оно идеологически неотчетливо; его корни можно найти в сюрреализме. В «Расставании с Нарциссом» Александр Гольдштейн пишет, что Лимонов «кентаврически» совмещает в себе литературное и политическое начала, что знаменует собою «исключительную многогранность Лимонова (“Лимонова”), стойкого и меняющегося». «Он снова и снова тасует свое персонажное воинство, относится к себе, к своему телу, лицу и одежде, как артист креди-мейду (заготовленной вещи). Он играет без правил [, в чем] его безрассудно расчетливая правота». Коржавин был прав – «персонажи пишут», но он не сознавал, что это суждение может восприниматься и в положительном ключе, особенно если исходный персонаж талантлив и многосторонен. Александр Жолковский первым применил фразу Коржавина к творчеству Лимонова – но не к прозе, а к ранней поэзии с ее авангардными грамматическими сдвигами, то есть к языку, а не конструированию художественной идентичности.

В последний раз я видела Лимонова в октябре 2010 года, накануне ежемесячной демонстрации «Стратегии-31» на Триумфальной площади. По нашему обыкновению, я принесла вино, а он приготовил ужин. Как нетрудно предположить, он сыпал проклятиями в адрес ветерана правозащитного движения Людмилы Алексеевой (с которой в 2009 году заключил союз), потому что та провела сепаратные переговоры с московским правительством относительно количества участников (и сошлась с ним на меньшем, чем требовал Лимонов, числе). Компромисс как «либеральный» жест никогда не входил в стратегию Лимонова. В тот вечер он с гордостью говорил о своих детях, описал трогательную сценку на детской площадке, отметил, как неуместно смотрелся там его телохранитель, сидевший с ним рядом, – в частном пространстве Лимонова-отца тот был не на своем месте.

Он спросил о здоровье моей дочери, о которой писал в одной из своих тюремных книг («Культура кладбищ»), вспоминая, как мы втроем гуляли по ночному Парижу в 1980 году и они с Асей бросили бутылку в Сену с запиской: «Увы, асина записка заплыла куда-то в плохие воды. Она страдает тяжелейшей редкой болезнью и еле уворачивается порой от ее ударов. Пока уворачивается». В отличие от других русских писателей, Лимонов сумел найти с ней общий язык – она ему нравилась, – а про ее болезнь я рассказала ему в одну из наших первых московских встреч.

В последней же нашей встрече примечательнее всего было несоответствие между телефонными разговорами по поводу демонстрации и – «Форель разбивает лед» Кузмина, моим любимым русским стихотворным циклом ХХ века: в перерывах Лимонов прочел на память почти половину. Смежностью спорного, расчетливого политика с ценителем изысканных гомоэротических стихов Кузмина и характеризуется для меня в первую очередь парадоксальная личность Лимонова.

 

Человек, сделавший себя сам, Лимонов – писатель с замечательной биографией, которую он использовал для ставшего притчей во языцех мифотворчества, начиная с автобиографических романов о Нью-Йорке и Харькове, своего рода трилогии, которую впоследствии назвал своим Bildungsroman. По определению Гольдштейна, Лимонов – «солдат на посту пишущей машинки, смело разоблачающий им же сделанную биографическую легенду».

 В словосочетании «автобиографический роман» тревожит разность между жанрами автобиографии и романа. Хотя автобиография – тоже вымысел, она выводит на первый план проблему «реального» как «настоящего», явно не соответствующего определению Фостера. Ричард Борден пишет: «Эдуард Савенко создает “настоящего” Эдуарда Лимонова, а тот в свою очередь вымышляет тексты о себе, в которых называет себя этим придуманным именем и рассуждает о том “себе”, которого придумал для других текстов» (The Art of Writing Badly). Сам Лимонов заявляет в «Книге воды»: «…я понял, что самым современным жанром является биография. Вот я так и шел по этому пути. Мои книги – это моя биография: серия ЖЗЛ». Иными словами, вопреки коржавинскому«персонажи пишут», он осознанно выстраивает автобиографический образ в рамках художественного проекта. Нью-йоркское стихотворение «Мой отрицательный герой» именно об этом: «Мой отрицательный герой / Всегда находится со мной / Я пиво пью – он пиво пьет / В моей квартире он живет» и т.д. В «Книге мертвых» он говорит о своих «непридуманных» персонажах: «Я умею их увидеть».

 В «Подростке Савенко» (1983) рассказывается история юного Эдди-бэби – романтического хулигана и поэта, взрослеющего на рабочей окраине Харькова. Отклик или пародия (в формалистском смысле) на молодежную прозу конца пятидесятых – начала шестидесятых годов, с которой в советскую литературу пришли «настоящие» юноши и девушки (которых в социалистическом реализме не было), «Подросток Савенко» – это повествование о жизни, скажем так, более «реальных» (то есть «настоящих» вмиметическом отношении) советских провинциальных подростков. В «Молодом негодяе» (1986) Эд – провинциальный поэт-авангардист, готовый перебраться в столицу за более насыщенной жизнью. В трилогии описано его непростое возмужание и связанные с ним проблемы; это одна из тем, красной нитью проходящих через автобиографическое творчество Лимонова тех лет; ее приметы – раздражающее самолюбование, бесстыдное самоутверждение и (в «Это я – Эдичка») вызывающая сочувствие и жалость –абъектность.

В среде харьковской богемы Лимонов и обрел свой псевдоним, оказавшийся пророческим: от него произошло название скандальной газеты национал-большевиков, «Лимонки». Оно отображает поэтику насилия – в искусстве и в жизни. Псевдоним придумал харьковский художник-авангардист и писатель-концептуалист Вагрич Бахчанян, впоследствии тоже эмигрировавший в США. На фотографии, сделанной в 1996 году, одетый в кожаную куртку Лимонов, вытянув руку с гранатой, возвышается над сидящей женщиной (Лизой Блезе). Эта фотография соотнесена с другой – на ней Блезе держит в руке фетиш-лимон, символ прежней художественной идентичности писателя, возвышаясь над сидящим с грозным видом Лимоновым. Смена фетиша воплощает в жизнь «взрывной» смысл его псевдонима.

В написанной в тюрьме автобиографической «Книге воды» Лимонов говорит, что Бодлер с Бальзаком «придумали нас всех». Повторяя классическую восходящую траекторию героя Бальзака, Лимонов в 1967 году отправляется из провинции в Москву – не ради богатства, а чтобы повысить ставки в своей игре и прославиться. Он утверждает себя в качестве нового голоса в авангардном андеграунде, приятельствует с западными дипломатами, в первую очередь – с послом Венесуэлы, поэтом Регуло Бурелли Ривасом, которому посвящено стихотворение «Волоокий иностранец», завоевывает сердце Елены Щаповой, с которой в 1974 году эмигрирует. Это – тема его мегаломаниакальной и при этом иронической фантазии об эмиграции «Мы – национальный герой»» (1974), поэмы в прозе, написанной перед отъездом. (Удивительно, но первый московский период у него нигде не описан.) Содержание поэмы – дальнейшие победы, в мировом уже масштабе. Сладостная ироикомическая фантазия о том, как Лимонов с Еленой завоевывают Запад, вступила в резкое противоречие с настоящими – в смысле «настоящего» как абъекции – обстоятельствами поэта за границей, описанными в «Это я – Эдичка» (1979), и уходом его любимой в мир «богатых и знаменитых» Нью-Йорка.

Фантастическому литературному путешествию Лимонова и его последующему падению с пьедестала, на который он же себя и воздвиг, сопутствуют его одеяния, в том числе пиджак «национального героя», сшитый им самим. Этот пиджак – наглядная иллюстрация к характеристике еще не эмигрировавшего Лимонова, данной ему Львом Рубинштейном: «Его имуществом были две машинки – пишущая и швейная». Имелось в виду, что тот писал стихи и шил брюки для представителей московской культурной элиты, что было главным источником его дохода. Когда Василий Аксенов читал лекции в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе в 1974 году, он гордо демонстрировал сшитые ему Лимоновым брюки. Собственно, тогда я впервые и услышала его имя, сначала в качестве портного и только потом – поэта. Эту швейную машинку вывел на передний план Дмитрий Быков, озаглавивший свою статью 2008 года о Лимонове так: «Я пришел сшить вам брюки: Ода вольности». В «Мы – национальный герой» и «Это я –Эдичка» поэзия и швейное дело буквально вплетены в ткань текста. Много лет спустя в однокомнатной парижской квартире Лимонова швейная машинка стояла неподалеку от его письменного стола. Вот как в 2001 году он сам описал свою жизнь конца шестидесятых: «Молодой поэт, я еле выживал в Москве... часто перемещался с квартиры на квартиру с двумя машинками: швейной и пишущей» («Книга мертвых»).

В «Нити Ариадны» американский литературовед Джозеф Хиллис Миллер ставит вопрос о том, какой машинкой – пишущей или швейной – является утроба. Миллер называет нить Ариадны, которую та дала Тесею, чтобы тот вышел из лабиринта, «чертой, помечающей ходы лабиринта, что уже есть своего рода письмо». Можно сказать, что для Лимонова одним из предметов постоянного поиска была Ариадна, которая сопровождала бы его в мифическом путешествии, и что в пиджаке «национального героя» сшиты друг с другом мотивы шитья, творчества и эроса. В одном из его лучших стихотворений – «Я в мыслях подержу другого человека» (1969) нарциссизм лирического героя проявляется среди прочего в повышенном внимании к одежде: «И вещь любую на себе я досконально рассмотрю / Рубашку / я до шовчиков изглажу».

Неожиданное сопоставление Миллера напоминает о знаменитом образе Лотреамона – «соседстве на анатомическом столе швейной машины с зонтиком», высоко ценимом сюрреалистами. Он взят из «Песен Мальдорора»; в своем тюремном эссе оЛотреамоне Лимонов хвалит жуткую и жестокую протосюрреалистическую образность этой поэмы в прозе, однако образа зонтика и швейной машинки не упоминает, хотя он и заставляет вспомнить вечных спутников Лимонова: швейную и пишущую машинки, которые однажды так ловко соединились в его собственной прозаической поэме.

В «Это я – Эдичка» Лимонов пишет, что щегольской пиджак «национального героя» с его и Елены инициалами был сшит из ста четырнадцати кусков ткани, что наводит на мысль о внимании к деталям, нужном для письма. Это определенно не реди-мейд, о котором пишет Гольдштейн, а пиджак денди. Шитье мужской одежды не является архетипическим женским делом, а изготовление лоскутного одеяла, по принципу которого сшит этот пиджак, является. Образы швеи, трудящейся над тканью, и писателя, создающего повествование, метафорически объединил в «Обретенном времени», связав шитье платья с письмом, Марсель Пруст: «И поминутно меняя оттенки, по мере того как точнее, вещественнее я представлял себе мой труд, к которому я был уже готов, я подумал, что за моим большим белым деревянным столом, за которым присматривала Франсуаза, поскольку непритязательные люди, долго живущие подле нас, интуитивно понимают наши задачи… я работал бы рядом с ней и мой труд был бы сходен с ее работой… и прикалывая то здесь, то там по листу, я создавал бы свою книгу –  не скажу честолюбиво как собор, но как платье».

Описывая в автобиографическом тюремном эссе («Бегущие эстетики современности») смену своих масок, Лимонов называет этот процесс «радикальными переодеваниями». Иными словами, мифологизированный пиджак и шитье суть метафора – чтобы не говорить «повествовательная нить» – конструирования Лимоновым своей литературной идентичности в «Мы – национальный герой» и напоминание об этой идентичности в «Это я – Эдичка». К тому же шитье не вписывается в традиционный героический миф и вовсе не вписывается в эстетику насилия, отражая тем еще одну из множества сторон личности Лимонова. Плохо вписывается в эту эстетику и упоминаемый Эдичкой белый дендийский костюм.

Этот роман, который по-прежнему остается одной из важнейших его книг, – история о глубоком нарциссическом кризисе, порождающем невидимость, состояние для нарциссической личности непереносимое. Игорь Смирнов называет трилогию Лимонова «наиболее беспримесной и провоцирующей разновидностью нарцисстского текста постмодернизма в русскоязычной литературе». Он возводит ее к тому, что называет «садо-авангардом» –  авангардом, в который «вписано» садистское сознание; главным его представителем Смирнов считает Маяковского («Диахронологика»). В «Это я – Эдичка», безусловно, есть садистские фантазии, но мне представляется, что ключ к его чувственному и эмоциональному содержанию – это мазохистское «реальное» как выражениеабъекции. Абъект Эдичка существует на социальном отшибе Нью-Йорка, вне социально обусловленного символического порядка, он – «отброшенный объект», как сказала бы Юлия Кристева; Эдичка сам называет себя «отбросом общества». В одной из своих главных книг «Силы ужаса: Эссе об абъекции» Кристева определяет состояние  как отброшенность и радикальное изгнание: абъект находится в пространстве, где смыслы терпят крах. Но, пребывая в изгнании, он ведет с этим состоянием борьбу, а в своих страданиях приближается к возвышенному. (Стоит отметить, что в русском переводе «Сил ужаса» «абъекция» превратилась в «отвращение», утратив значение «отброшенности». Если отвращение означает движение созерцающего субъекта от объекта, чтобы установить границу между ними, то абъекция означает отброшенность субъекта, его превращение из субъекта в абъекта, изгнанного из символического порядка.)

Социально восходящее движение Лимонова, обеспеченное не только литературными свершениями, но и любовными, в Нью-Йорке резко обрывается; впрочем, как он напишет в тюрьменижение – «сильнейший стимул». Фостер описывает унижение как явление одновременно разрушительное и созидательное и видит в этой двойственности важную составляющую абъектно-травматического дискурса, в котором субъект оказывается и унижен, и возвышен. Бросив самому себе литературный вызов ради преодоления кризиса, Лимонов пишет роман, совершая таким образом радикальный «видовой» сдвиг – от поэзии к прозе. Кризис, часть которого – утрата языка, профессионального инструмента литератора, он изображает, повествуя от первого лица в шокирующей, бесстыдной и при этом душераздирающей манере, которую характеризует то, что я назвала лимоновской «поэтикой раздражения» (Eduard Limonov: Poetikder Verärgerung, 2005). Утрата языка – основная составляющая абъекции и последующего возвращения «реального»: язык – важнейший компонент того символического порядка, из которого абъект изгоняется.

Поиск новой идентичности – радикальное переодевание – в «Это я – Эдичка» задействует склонность автора к литературным экспериментам, ранее проявившуюся в его замечательных стихах, которые некоторые читатели ставят выше его прозы. В романе звучит абъектный эмигрантский говор, пример того, как «персонажи пишут», примета которого – двойная экспозиция, или наложение ломаного английского на русский, с целью создания «реального» – в абъектном и в миметическом смыслах – эмигрантского романа с описанием всех материальных и психологических трудностей, вызванных эмиграцией. Наиболее поразительный и характерный образчик существования вне языка в качестве отброшенного объекта – знаменитая ночная сцена на нью-йоркском пустыре с участием случайного чернокожего мужчины. Эта сцена – самое грубое нарушение литературных табу в романе. Нет нужды говорить, что она шокировала и оскорбила читателей-эмигрантов; никогда прежде в русской литературе гомосексуальная связь не изображалась так откровенно и в таком положительном ключе. Этот гомоэротический эпизод одновременно отражает «абъектность» Эдички и парадоксальным образом является для него шагом на пути к созданию новой идентичности, не умещающейся в рамки литературных стереотипов и позволяющей ему начать приходить в себя после потери любимой женщины и языка. Иными словами, для Лимонова-литератора абъекция – это мощный инструмент.

В противоречивом голосе Эдички множество оттенков: он звучит по-детски и при этом иронически, обиженно и при этом нежно, эгоцентрически от жалости к себе и при этом холодно-отрешенно, романтически и при этом агрессивно и убийственно честно, маниакально и при этом лаконично. Этот уникальный голос, выработанный Лимоновым в своем первом романе, по-прежнему звучит в его лучших книгах, хотя детская нота из него ушла (не вся). Лимонову как-никак семьдесят лет. Он и есть голос его персонажа. Как и в его стихах, персонажи его прозы видят себя не только изнутри, но и извне. Грамматический сдвиг «зайдет ли кто – а я лежит» в последней строке раннего стихотворения «Я был веселая фигура» дает обоим ракурсам предельное и лаконичное выражение.

Роман читала вся русская эмиграция. Он имел succès de scandale и был переведен на множество языков – по-французски вышел под названием Le poète russe préfère les grands nègres (1980), а в немецком переводе назывался Fuck Off, Amerika (1982); эти названия отражают нескрываемую любовь Лимонова – и, понятно, издателей – к скандальной рекламе. Именно это свойство личности и творчества Лимонова вызывало и вызывает негодование у многих критиков-интеллигентов. Еще важнее, что сосредоточенность на нарциссическом субъекте казалась неуместной в русской литературе, переживавшей в те годы совсем другую травму – советскую травму сталинской истории и брежневского застоя. Если бы Фостер прочел этот роман, то, несомненно, назвал бы его «анархическим», «регрессивным» и «инфантильным» – такие определения он дал некоторым произведениям постсюрреалистического абъектного искусства. Образ неудачника – видавшего виды городского босяка, нарушителя табу – один из вкладов Лимонова в русскую литературу. В «Дневнике неудачника» (1982), розановском по духу тексте, написанном вслед за «Эдичкой» и более по сравнению с ним «литературном», напоминающем поэтическую прозу, состояние абъекции изображается как состояние униженное и одновременно возвышенноеекоторые из тех, кто писал о Лимонове по-русски, называли «Дневник» самой важной книгой Лимонова. (В их числе – Саша Соколов и Глеб Морев.) Сам Лимонов недавно назвал своими лучшими книгами «Дневник неудачника» и «У нас была прекрасная эпоха».

Не менее существенной причиной неприятия эмигрантами «Это я – Эдичка» были выраженные в нем неинтеллигентские и антиинтеллигентские взгляды: вместо того чтобы присоединиться к антисоветски настроенному эмигрантскому сообществу, Эдичкаищет новой политической идентичности среди нью-йоркских маргиналов-троцкистов и чернокожих бродяг, живущих на отшибе американского общества. Это показывает личность Лимонова с той стороны, которой критики-интеллигенты, как правило, пренебрегают: его роман при всем нарциссизме выражает сочувствие к абъектным жертвам нью-йоркского общества. Сопереживание другим жертвам общества, не тем, кому привычно сочувствует интеллигенция – в глазах Лимонова по-настоящему «настоящим», – черта многих его книг. К тому же в контексте своего радикального переодевания он объявил о разрыве с русской литературой, сказав на конференции писателей-эмигрантов в Лос-Анджелесе в 1981 году, что сожалеет о своей принадлежности к ней: «…я говорю “к сожалению”, потому что с удовольствием родился бы здесь и принадлежал бы к американской литературе, что мне гораздо более к лицу...» Более того, это провокационное заявление никак не сочетается с занятой им впоследствии позицией русского националиста. Он также заявил, что они с Сашей Соколовым и поэтом Алексеем Цветковым, в отличие от остальных присутствующих на конференции писателей, вне политики и не могут быть использованы в своих интересах ни советской, ни американской стороной. Знал бы он, что спустя десять лет политика захватит его без остатка.

Ввиду радикализма Лимонова неожиданным кажется его выбор предмета любви – самый явный и непосредственный фактор нарциссической абъекции в «Это я – Эдичка». Если его политические взгляды и литературное творчество неизменно противоречат общепринятым нормам, то предметы его любви удивительно конвенциональны: это длинноногие красотки из глянцевых журналов, фетишизированные предметы желания. В их число, как все знают, входят Елена Щапова, Наталья Медведева (на Западе работавшая моделью и певшая в ресторанах, а в России ставшая умеренно известной рок-исполнительницей) и Екатерина Волкова (киноактриса и мать его детей), на языке Кристевой Лимонова «отбросившие». Гольдштейн пишет, что Лимонов меняет своих жен «в поп-культурной технике»; это точное наблюдение указывает на одержимость Лимонова эффектами популярной культуры, но не учитывает абъектно-личного. Обладание женщиной-фетишем, важная составляющая «самодельного» (не заготовленного!) героического мифа Лимонова, включает в себя установку на завоевание новой женщины-фетиша, следствием которой оказывается утрата. Любовная рана, нанесенная Волковой, – основа содержания его нового романа «В Сырах» (2012).

Психоаналитически абъект характеризуется установкой на повторение травматического события, которая, по Лакану, есть важнейшая составляющая «реального»; Лимонов раз за разом овладевает новым предметом любви, который его затем изгоняет. Утрата предмета любви стимулирует в нем творческое начало, в то время как обладание им, так сказать, освобождает его от необходимости писать. Кристева называет абъекцию «границей», вынуждающей начинать заново, неутомимо созидать и рисковать, – это психоаналитическое объяснение вполне может быть применено к жизненной практике Лимонова. Другой – в качестве предмета любви, а также альтер эго – отбрасывает его в устрашающее реальное, которое у Кристевой отождествляется с пассионарнымсуществованием.

Установку на повторение Лимонов проявляет также в социальной сфере, выказывая глубоко укоренившиеся в нем ресентимент и враждебность к либеральной интеллигенции и буржуазии.

  

В этом отношении написанное Лимоновым после того, как советская власть кончилась, отличается от прежнего тем, что эротическое «поле боя» расширилось и включило в себя войну, революцию и тюрьму. Сам Лимонов связывает их с «новым эстетизмом», отвечая таким образом на абъекцию и решительно переопределяя «реальное» в категориях политики и насилия, хотя готовность идти на риск и фантазии о насилии всегда были частью его образа. «Хороша ты, пуля. Отомстительна ты, пуля. Пуля, ты горяча», – провозглашал герой «Дневника неудачника». С этих слов, свидетельствующих о желании героя отомстить за всех неудачников, в том числе за себя самого, начинается последняя запись в «Дневнике неудачника» (относящаяся к концу семидесятых годов).Вместо стрельбы наугад в толпу, как у Бретона, персонаж Лимонова мечтает «с близкого расстояния выстрелить в выпуклый дряблый живот Президента Соединенных Штатов Америки... в духоте выставки достижений фермеров Айовы, где-то в районе гигантских початков кукурузы и быков» (что он и делает), а затем, пока фермеры гонятся за ним, влезть на несгораемую крышу экспериментального коттеджа и «пустить себе жаркую пулю в висок. Прощайте». Террорист-неудачник российского разлива и американские фермеры представляют собой пародию и на сюрреалистический жест, и на сталинскую ВДНХ. Но, даже пародируя нарциссический жест, «пуля в висок» означает и другое – пафос абъекции, пассионарность, возвышение неудачника над американскойобыденщиной

В «Книге воды», тюремной автобиографии, Лимонов пишет: «Я инстинктом, ноздрями пса понял, что из всех сюжетов в мире главные – это война и женщина»; эрос толкает его на войну. «Новый эстетизм» сопровождался переодеванием в прямом смысле этого слова – я оказалась тому свидетелем, когда в конце восьмидесятых годов в последний раз была у Лимонова в Париже. Он был одет в форменную советскую шинель, ничего общего не имевшую с дендийским пиджаком «национального героя», принадлежавшую, по его словам, отцу и присланную ему из СССР. Он похвалялся ей, как мальчишка, играющий в войну. Мне тогда не пришло в голову, что он примерял образ Лимонова-воина, начиная новый этап своего биографического мифотворчества и резко меняя тактику в своей борьбе с абъекцией. Уже в Москве, рассказывая о своем детстве, он однажды сказал мне, что его родители в нем не нуждались: их отношения друг с другом не предусматривали третьего. Вот где коренится отброшенность Эдди-бэби.

Когда в начале девяностых годов в России произошли перемены, а Лимонов расстался с Наташей – это пронзительно описано в «Книге воды», – он принялся искать новых вызовов – романтических – и мест, где он мог бы их принять, дав, как он пишет, выход давней «тоске по пространству» и тяге к оружию. На личный кризис начала девяностых он ответил тем, что вместо пишущей машинки – как в Нью-Йорке – взял оружие и выбрал поле боя, напрямую связанное с настоящей жизнью и настоящей смертью: войны в Сербии, Приднестровье и Абхазии.

 Они стали его новым полем боя для «реального», для его новой маскулинной идентичности – вот уж действительно радикальное переодевание – и для шокирующего поведения: в Сербии он провокативно представлял сербов «настоящими» абъектами, а не угнетателями прочих национальных и этнических групп. Он встал под знамена будущих сербских военных преступников (Радована Караджича и Ратко Младича), носил форму и держал в руках оружие, вместо того чтобы описывать свои стилизованные фантазии о расстрелах богатых и могущественных. Видео, на котором Лимонов в 1992 году стреляет из пулемета по Сараеву, показанное Би-би-си, до сих пор можно посмотреть на Ю-Тьюб; впрочем, в нем Лимонов выглядит русским интеллигентом, а не воином.

На этой записи видно, что он на самом деле сменил «оседлую» пишущую машинку на оружие – явный пример возвращения к «реальному» в форме настоящего, внелитературного насилия. Это событие можно считать «осуществлением» его любимой строчки Маяковского («Ваше слово, товарищ маузер»), которую, как он писал, ему хотелось бы сочинить самому. Если соотнести этот поступок с сюрреалистской поэтикой насилия и актом, за который выступал Бретон, то можно сказать, что на этих кадрах он воплотился в жизнь, превратившись в прямое действие, тогда как для сюрреалистов он остался эстетической провокацией. В политическом отношении это был призыв к насилию слева, в пространстве «реального» – всего лишь жест, а не «настоящий» поступок. Как пишет в книге «Сила искусства» (ArtPower, 2008) Борис Гройс, «террористический акт стрельбы в безоружную толпу, о котором были сказаны знаменитые слова Бретона», уже не может считаться подлинно художественным жестом – в современном медийном производстве образов «искусство определенно терпит поражение».

Гройс подразумевает, что современное «реальное» терроризма и войны, которую ведет с терроризмом Америка, проблематизировало традиционное отношение между художником-авангардистом как «иконоборцем» и воином как «иконопочитателем». У СМИ есть возможность мгновенно воспроизводить и распространять террористические образы – поэтому приписанное немецкому композитору-авангардисту Карлхайнцу Штокхаузену заявление о том, что 9/11 стало «величайшим произведением искусства», так шокировало западную интеллигенцию; как и следовало ожидать, Лимонов с этим согласился. Гройс оспаривает тех, кто связывает террористические акты с «возвращением реального» как художественным изображением; соответствующие образы он отождествляет с возвращением не «реального», а «политического возвышенного» – тоже вполне провокационная мысль: «нужна такая критика, которая анализировала бы эти образы как новые знаки политического возвышенного. …Контекст искусства особенно хорошо годится для такой… критики». Он пишет, что «художественные институты напоминают нам об истории критики репрезентации и критики возвышенного – дабы мы могли видеть свое время на этом историческом фоне».

Лимонов с ликованием отозвался о не поддающейся описанию травме 9/11 в книге «В плену у мертвецов», написав, что свершилось возмездие за американские бомбардировки Багдада (1991), Белграда (1999) и т.д. Мечта террориста-неудачника сбылась. Лимонов узнал о теракте из телевизионных новостей в Лефортовской тюрьме. В сравнении с ним стрельба из пулемета по Сараеву меркнет, но Лимонова это не оправдывает. Когда я выразила возмущение (позвонив ему в Париж после его возвращения из Сербии), он в ответ назвал Париж «кладбищем» и сказал, что «настоящему человеку» нужны кровь и сильные ощущения. Когда я на это ответила, что он, возможно, стрелял в безоружных людей, он сравнил меня с либеральной интеллигенцией, которая отгораживается от настоящего предсказуемой гуманистической риторикой, то есть поставил эстетику насилия выше человеческого.

Сараевский эпизод ознаменовал собой шаг, сделанный Лимоновым по ту сторону границы, отделяющей художественное насилие от прямого действия. В нем отразилось новое отношение между эстетикой и политикой в его мировоззрении; дискурсанасилия ему уже было мало – его субъективность как будто требовала более сильного раздражителя, и таковым стала война. Описывая этот сараевский эпизод в книге о балканской войне «Смрт» («смерть» по-сербски), Лимонов возмущался тем, что видео было смонтировано. Он утверждает, что стрелял на полигоне, а не по мирному Сараеву, кадры с которым были вклеены в видео. Действительно, присмотревшись к этим кадрам, видишь, что город на них – ближе, чем если смотреть на него с горы, с которой они как бы снимались.  

 

Само название национал-большевистской партии, основанной Лимоновым и евразийцем Александром Дугиным в 1993 году, было провокацией: оно пробуждало воспоминания сразу о двух идеологиях и символиках, более всего скомпрометированных в глазах либеральной интеллигенции: нацистской и коммунистической. На самом же деле оно отсылало к национал-большевизму эмигранта Николая Устрялова (начало 1920-х годов), который был протофашистом, а не протонацистом. В начале девяностых внимание Лимонова было сосредоточено на правах русскоязычного населения бывших советских республик и состоянии обездоленных в ельцинской России, в первую очередь русских, а не на евразийских утопиях Дугина. После того как в 1999 году пути Дугина и Лимонова разошлись, НБП сделала решительный популистский поворот, а после освобождения Лимонова из тюрьмы – либеральный: при Ельцине Лимонова заботило обеднение России, при Путине и после тюрьмы он сосредоточился на проблеме полицейского государства и Путине лично. Вернувшись в Россию, Лимонов превратил крик души своего Эдички в клич, напоминающий о футуристах и сюрреалистах, – «кричалку», звучавшую из громкоговорителя на московских улицах во время политических демонстраций; подобно тем, кто много лет назад критиковал дадаистов и футуристов, современники видели в нацболах раздражающую инфантильность, а кто-то считал их преступниками.

Переменив свою идентичность, Лимонов поднял ставки в игре: сделавшийся политиком писатель вышел на арену еще более настоящего «реального», на которой становится все труднее отделить его писательский образ от образа «вождя»; представлял ли последний более настоящее «реальное» – вопрос спорный. Очевидно другое: ироикомические фантазии вроде «Мы – национальный герой» уступили место желанию героя сделаться реальным – в смысле настоящего, – а не воображаемым завоевателем.

Как мы знаем, Лимонов был арестован по обвинению в незаконном хранении оружия, террористической деятельности и подготовке вооруженного вторжения в Северный Казахстан в апреле 2001 года; так к его яркой биографии добавилась тюрьма. Второе и третье обвинения были сняты. Его приговорили к четырем годам, но освободили спустя два с небольшим. Тюремное заключение можно считать как героическим этапом в жизни Лимонова, так и новым абъектным кризисом, которому в данном случае не предшествовала утрата предмета любви, языка и отечества. Это был очередной вызов – снова взять ручку, чтобы преодолеть кризис. Кристева пишет: «…писатель одержим фобиями и при помощи метафор спасается от смертельного страха; в знаках он оживает». В заключении Лимонов написал восемь книг, в том числе одну из своих лучших. Его можно было бы назвать стахановцем, но он всегда был дисциплинированным работником.

Как любила рассказывать Мария Васильевна Розанова, издавшая в «Синтаксисе» «Подростка Савенко» и «Молодого негодяя», Лимонов был единственным русским в Париже восьмидесятых годов, на чью помощь она могла всецело рассчитывать. Однажды она попросила его разобрать подвал ее дома в парижском пригороде Фонтене-о-Роз, и он, в отличие от прочих молодых людей, которым случалось гостить у нее и Синявского, сделал это быстро и хорошо. В 1980 году Лимонов познакомил меня с Синявскими, с которыми я подружилась.

После тюрьмы Лимонов, постоянно переопределявший траекторию своего восходящего движения, окончательно утвердился в статусе знаменитости и известного оппозиционного деятеля. Бывший до тюрьмы радикальным националистом, по освобождении он озаботился гражданским обществом и, заключив союз с Гарри Каспаровым и Михаилом Касьяновым, основал оппозиционное движение «Другая Россия» (так называлась его книга, вышедшая в 2003 году); впрочем, некоторое время назад он с ними разошелся. До оживления оппозиции в прошлом году, когда Путин решил вернуться на пост президента, Лимонов был одним из немногих заметных ее представителей, хотя что-то в его политической деятельности и выходках носило призрачныйхарактер, а что-то было сомнительно с точки зрения морали. Пример последнего – недавнее выступление в поддержку запрета на усыновление русских детей американскими гражданами. Вместо того чтобы проявить заботу о многочисленных сиротах, живущих в чудовищных условиях в его стране, он занял предосудительную антиамериканскую идеологическую позицию.

 

В 2003 году «Книга воды» по праву получила престижную премию Андрея Белого – явный признак успеха у критиков, которые прежде книги Лимонова «забраковывали». Почетное положение заключенного сыграло свою роль. «В “Книге воды” – нет партийного жизнестроительства, – сказал член жюри премии Глеб Морев. – “Книга воды” – это продолжение “Дневника неудачника”, а неудачник не может быть политиком. “Книга воды” – это исповедь пораженца, на помощь которому приходит только язык». (Из этих слов следует, что Морев не готов воспринимать автора во всей его многоликости.) Лимонов назвал «Книгу воды» «географическими воспоминаниями», предмет которых – «воды жизни» в диапазоне от величайших, океанов, до мельчайших, фонтанов и бань.Собственно, память, вода, путешествия, мужская дружба, преодоление преград – всё это темы «Форель разбивает лед».

«Эти мои воспоминания можно читать с любой страницы и в любом направлении. Они плавают в вечности, им не нужна протяженность», – пишет Лимонов в связи с намеренным разрушением хронологии, в тюрьме как будто бы несущественной. Время превращается в пространство: вода обретает форму времени, создавая своего рода хронотоп. Он укрепляется за счет того, что один и тот же «водоем» изображается несколько раз, сообразно с разными периодами жизни Лимонова – мы видим, как меняется его личность, но не в хронологическом порядке. Пространственное измерение его автобиографии тематизируется обращением к разным водам, в которые он входил или рядом с которыми гулял и сидел; они напоминают альбом путешественника, цепочку образов, которые он передает буквально в «Книге воды». Возникает структура фотоальбома как рассказа о жизни во времени. (За несколько лет до тюрьмы Лимонов издал альбом своих фотографий с рукописными подписями; ошибки в них зачеркнуты и исправлены. Он подарил мне его, когда мы виделись в Москве незадолго до его ареста.)

Фотография в альбоме – всегда воспоминание; так и в «Книге воды», написанной о том, что значит вспоминать: «вода несет, смывает… это о водах жизни, потому намеренно смешаны ее эпизоды, как смешаны воспоминания памяти, или предметы несутся в воде». В CameraLucida Ролан Барт предполагает, что фотография останавливает время; он пишет: «В конечном итоге то, что я ищу в своей фотографии (“интенция”, в соответствии с которой я ее разглядываю), есть Смерть, она является ее эйдосом». Нечто в этом роде пишет и Сьюзен Сонтаг: «Все фотографии – mementomori. Сделать снимок – значит причаститься к смертности другого человека (или предмета), к его уязвимости, подверженности переменам». Оба фотоальбома Лимонова – настоящий и литературный – с главенствующими в них темами жизни и смерти проникнуты этим парадоксальным смыслом фотографии.

Один из лейтмотивов «Книги воды» – плавание в каждом из посещенных водоемов, наглядное отображение желания обретать все новый опыт и повсюду оставлять свой след. Этот мотив вкупе с отсылкой к приписываемой Гераклиту максиме «Нельзя войти в одну воду дважды» выражают одержимость Лимонова движением, движением вперед, в «Книге воды» принявшую форму воображаемой «колонизации» как можно большего числа вод и, так скажем, нарциссического запечатления в них своего отражения. Эти нарциссические зеркала оказываются надежнее любимых женщин. Как и в «Это я – Эдичка» (характерно, что уже в романе о Нью-Йорке возникают необычные образы воды), пребывающий в заключении автор обращается к теме эротического мазохизма (желание двигаться вперед вновь вступает в противоречие с установкой на повторение), но подходит к ней уже более осознанно и умудренно, как будто издалека.

Первая часть «Книги воды», озаглавленная «Моря», начинается с описания того, как Наташа Медведева, героиня этих воспоминаний, плавает в Средиземном море в Ницце, а заканчивается изображением ее в Тихом океане, в Калифорнии (где они с Лимоновым познакомились), но, в отличие от нью-йоркского романа, отношения Лимонова с женщиной, которую он любит, представлены в приглушенном, меланхолическом свете. Книга, впрочем, заканчивается на совсем другой ноте: в жизни Лимонова появляется «крошка Настя», лишенная признаков женщины-фетиша и хранящая ему верность, подобно Пенелопе, дожидавшейся Одиссея. Последние слова в «Книге воды» – обращенное к ней признание в любви, в котором можно разглядеть намек на преодоление эротического мазохизма. Настя (Анастасия Лысогор) действительно была другой – застенчивой, немногословной, лишенной «фатальных» свойств Елены и Наташи. Лимонов в ее присутствии тоже был другим. С ней он скорее напоминал отца и учителя, гордящегося своей не по годам развитой ученицей и любовницей. Когда они с Настей познакомились, ей было всего шестнадцать лет. Она пришла вступать в НБП и, что называется, осталась. Вот посвященное Насте стихотворение, написанное зэком Лимоновым, – в нем Лимонов вспоминает свою прогулку с Настей по зоопарку наутро после московского урагана 1998 года.

Когда-нибудь, надеюсь, в ближайшем же году
Я к маленькому панку с улыбкой подойду
Долго мы не виделись, товарищ панк,
Пойдемте, погуляем (не против?) в зоопарк.
Там умные пингвины и лица обезьян
Т
ам ходит волк красивый, как красный партизан

Что-то Вы невеселы товарищ панк
Для маленькой прогулки не взять ли нам танк?
И эта чудо-девочка, с прекрасной из гримас
Мне скажет: “Волк тюремный! О, как люблю я Вас!
Я просто молчалива. Я вовсе не грустна.
Все классно и красиво!” – так скажет мне она.
Где плещутся в бассейнах тюлень гиппопотам 
Н
а танке мы подъедем к мороженным рядам

Мы купим сорок пачек ванили с эскимо
От зависти заплачут, те кто пройдет мимо

 

«Книга воды» писалась в Лефортове, в ожидании приговора; Лимонову грозил долгий срок. В ней он подводит некий итог своей жизни, с тем чтобы вписать ее в историю литературы. Среди авторов, на которых он ссылается, с одной стороны – Геродот, Гераклит и Аввакум, с другой – Бодлер, Уайльд, Рембо, режиссер Пазолини; несмотря на националистические взгляды Лимонова, в этом ряду преобладают нерусские авторы, последние же четверо – носители декадентского мироощущения, а не выразители военной эстетики.

Об изгнании из общества и о смерти рассказывает автор, прочно обосновавшийся внутри символического порядка языка: «Умирают города, республики и государства. Умирают пляжи, – думал я, нетвердо выбираясь на берег, – …и в Абхазии действительно, как бананы, гнили в субтропическом климате раны». «Книга воды» содержит лишь небольшую дозу лимоновской провокативности; ее основное содержание – интимное пространство и экзистенциальные истины в свете ощущения полного одиночества. Дмитрий Быков, ценитель творчества Лимонова, определяет эти истины так: «борьба человеческого с нечеловеческим, схватка силы и слабости, интимного и титанического. Всю жизнь любя солнечное, мужское начало, он обречен был возненавидеть женское, изменчивое, лунное, и оттого вечная зависимость от женского так ему тяжела, даром что сладостна. Отсечь все – дом, родителей, жену, Родину, даже соратников, выказавших слабость; отрясти с себя весь земной прах, закалиться до стальной твердости – вот путь Лимонова».Суждение Быкова можно применить уже к «Это я – Эдичка», но там эта борьба, схватка передавалась через cri de coeur нарциссической личности, неспособной увидеть себя со стороны. В этом отношении интересно то, что в стихах Лимонова лирический герой часто изображается «извне». Как пишет Жолковский: «Взгляд на себя со стороны, в частности в зеркало, вообще одна из пристально разрабатываемых им тем».

Той же борьбой одухотворена книга Лимонова о тюрьме – «По тюрьмам» (2004), его «Один день Ивана Денисовича». Она посвящена его опыту в этом глубоко абъектном пространстве и взаимоотношениям человеческого и нечеловеческого, силы и слабости в лимоновской трактовке. Вот как он надписал подаренную мне книгу: «Продолжая традицию русского тюремного жанра, вот тебе Ольга – записки. Документальные». Как и «Книгу воды», «По тюрьмам» в России приняли хорошо. Ее хвалила даже известная либеральная писательница Людмила Улицкая; она же написала предисловие к ее французскому изданию. «По тюрьмам» отличается от «Книги воды» тем, что Лимонов, описывая свой тюремный опыт, уделяет не меньше внимания другим заключенным. Подобно Солженицыну, автор отождествляет себя с ними, хотя это – обыкновенные преступники, а не политические заключенные. Лимонов повторяет: «…мужичок в тулупчике – брат их, несомый гнилым ветром, я не сужу их. Я – один из них».

Дистанцию между собой и другими заключенными, более реальными или настоящими абъектами, Лимонов устанавливает посредством не только письма, но и чтения; он всегда занимался самосовершенствованием. Зэк взахлеб читает книги вроде «Тотем и табу» Фрейда – о ритуальном коллективном насилии против фигуры отца, вечного соперника Лимонова. Именно против отцовской фигуры, принявшей вид государства и общества, он поднял на бой национал-большевиков. Лимонов сопереживает своим соузникам, живущим в обществе, которое, как он пишет, вместо того чтобы использовать жизненные силы молодежи, толкает ее к преступлениям, наркотикам, алкоголю, эмиграции. В соответствии со своей тягой к крайностям, он зачаровывается заключенными, совершившими ужасные преступления, и описывает их как психолог, демонстрируя свойственную ему наблюдательность. В книге «По тюрьмам» не раз упоминается маркиз де Сад, всегда служивший Лимонову одним из литературных образцов.

Переходя на личное, Лимонов снова посвящает пронзительные страницы Наталье Медведевой, своей «красавице, как полотно Брюллова». В тюрьме он узнает о ее смерти и по дороге в суд поминает ее, читая про себя начало кузминского «Форель разбивает лед»: «Стояли холода, и шел “Тристан”. / В оркестре пело раненое море…» – строки, в которых сошлись экспрессионистская образность, музыка и Liebestod. Лимонов этого не пишет, но я думаю, что образ «раненого моря» ему бы тоже хотелось создать. «Книга воды» и «По тюрьмам», особенно страницы, посвященные Наташе, – образцы того, что называется в подзаголовке замечательной книги Гольдштейна «О поминальной поэтике»; то же можно сказать и о «Форель разбивает лед».

В противоположность «Книге воды», сюжет которой – воображаемые путешествия как спасение из замкнутого пространства тюрьмы, «По тюрьмам», хотя в ней и повествуется о физическом перемещении заключенных внутри тюремной системы, написана про сжатие пространства и экзистенциальное и эстетическое значение этого сжатия. Лимонов не раз говорит, что «тюрьма – это империя крупного плана. Тут все близко и вынужденно преувеличено»; как и в «Книге воды», он придает своему опыту пространственную форму при помощи линзы. Вместо «фотокамеры», делающей снимок на расстоянии, он использует увеличительное стекло – и получаются сюрреалистические крупные планы заключенных-абъектов: «На тыквах и щетинистых яйцах голов в зэках прорезаны рваные отверстия глаз. Они мохнаты и, как пруды – камышом, обросли ресницами и бровями. Это мутные, склизкие пруды и дохлый камыш. Отверстия глаз окружены ущельями морщин на лбу и рытвинами морщин под глазами. Нос с пещерами ноздрей, мокрая дыра рта, корешки зубов или молодых и свежих, или гнилых пополам с золотыми. <…> Таким зэковское личико предстает таракану, ползающему по нему во сне, но можно увидеть его и такому специальному зэку, как я».

Сужение пространства дает новые возможности. Крупный план позволяет автору наблюдать окружающий мир с точки зрения абъекта, таракана, с которым он отождествляется, сидя в камере. По Кристевой, на границе, отделяющей человека от животного, вабъекте пробуждаются архаические воспоминания. Лицу заключенного придан вид дочеловеческого пейзажа: пещеристое, величественное и при этом отвратительное, дышащее на ладан. Это еще один водоем – стоячий пруд; даже в большей мере, чем «Книга воды», «По тюрьмам» – книга об одиночестве и смерти, состоянии, в которое автор с интересом вникает. Вот что Лимонов писал о смерти в «Дневнике неудачника»:

«Смерть нужно встречать твердо и красиво – с позою, с вызовом, выпендрившись, празднично, лучше всего с улыбкой 
Х
очешь не хочешь, можешь не можешь – надо.

Колени трясутся – уйми, подвигайся, чтоб скрыть, глаза слезятся – а ты хохочи, будут думать – от смеха.
Смерть самое важное дело. К ней готовить себя нужно.
Плохой смертью самую доблестную жизнь можно испортить. Рождение от нас не зависит, смерть – зависит».
В книге «По тюрьмам» смерть – это и есть «реальное».

 

Лимонов, безусловно, прославился. В России его книги продаются огромными тиражами. Его литературная репутация по-прежнему неоднозначна, но многие считают его важной частью современной русской литературы. Книга Каррера, награжденная второй по значению французской премией после Гонкуровской, укрепила его позиции. Роман «Это я – Эдичка» получил положительную оценку в американской славистике в восьмидесятые годы, например у Эдварда Брауна. Стоит отметить, что, в отличие от Брауна, общепризнанного авторитета в области постреволюционной русской литературы, в восьмидесятых годах увидевшего в Лимонове важного нового писателя, ведущий современный историк новейшей литературы Марк Липовецкий попросту не удостоил Лимонова вниманием. То же, в общем, относится к Михаилу Эпштейну. Да, и тот и другой предрасположены к постмодернизму, но трактуют они его очень широко. Мне представляется, что дело тут не в литературе, а в политике – именно в национал-большевизмеЛимонова. Недавно я говорила об этом с Липовецким, и он признал, что ему следовало включить Лимонова в свою книгу Russian Postmodernist Fiction: Dialogue with Chaos (1999). Исключение – Александр Жолковский.

Лимонов создал парадоксальный публичный образ, напоминающий о Василии Розанове, главном парадоксалисте раннего русского модернизма, в котором молодой Лимонов видел наставника. Как и Лимонов, Розанов, отталкивавший многих своих современников-интеллигентов, прибегал к провокации, рассуждая об эротике и политике. Во время дела Бейлиса он писал яростные антисемитские статьи в реакционной прессе и в то же время издал книгу «Люди лунного света», посвященную религии и  гомосексуальности, в которой явно отдал иудаизму предпочтение перед христианством.

Политическая ипостась Лимонова – это не только его деятельность девяностых годов, когда он участвовал в войнах и пришел к фашиствующей идеологии, но и его политические герои. В их ряду – такие неудобосказуемые имена, как Гитлер, Сталин, Муссолини, а также, из новых, Слободан Милошевич и Радован Караджич. О Гитлере, Муссолини и Милошевиче Лимонов пишет в «Священных монстрах» (2004), тюремной книге из двадцати четырех коротких глав, посвященных известным историческим личностям. По тому, как Лимонов изображает в «Священных монстрах» своих героев, видно, как он одержим маскулинностью, что объясняет его влечение к фашистскому мужскому мироощущению. Поразительным образом в книге эти монстры сосуществуют с Ницше, Константином Леонтьевым, Юкио Мисимой, Луи-Фердинандом Селином и Лотреамоном, которым он расточает хвалы, а также с его любимыми поэтами Бодлером и Хлебниковым.

В 1985 году он писал в эмигрантском авангардистском альманахе «Мулета»: «Когда-то в поэтической юности, восхищенный открытым мной Хлебниковым, я переписал три тома степановского [Н.Л. Степанова] издания от руки. Потом задумался, помню, над тем, что я переписал Хлебникова, а он до меня “списал” все с невидимого мне, но видимого ему подстрочника»; в номере «Мулеты», посвященном столетию поэта, Лимонов пишет, что «за Хлебникова… бы многих перекосил из пулемета… ему место на поэтическом Олимпе рядом с Пушкиным».

В статье Александра Скидана «Противительный союз» (2005) «жизнетворчество» Лимонова рассматривается в соответствии с заглавием в ракурсе резких противопоставлений; тут мне снова вспоминается образ швейной машины и зонтика из «ПесенМальдорора». В этой поэме вполне мог бы появиться человек с пишущей машинкой, швейной машинкой и пулеметом. Обращаясь к героям «Священных монстров», Скидан выделяет главу о Ван Гоге: «Самые пронзительные слова найдены для Ван Гога, “прострелившего свою гениальную, безумную голову в кукурузном поле под палящим солнцем Прованса”: “По корявой дороге под волосатыми звездами топает пара пешеходов в корявых башмаках. Небо сделано все из червяков, загнутых нервными креветками, – ощущение нервной силы от неба, от всей сияющей ночи на картине. Ночное кафе в Арле – красное и желто-ядовитое, какая-то прямо засохшая кремовая кровь города. И гарсон в таком белом фартуке стоит служащим из морга”». Образ художника, «прострелившего свою... голову в кукурузном поле» отсылает к лимоновскому неудачнику, пускающему себе пулю в висок, но это слова Скидана, а не Лимонова, это Скидан предлагает аллюзию к раннему лимоновскому тексту. Пусть картина, изображенная в «Дневнике неудачника», в основном пародийна, но образ самоубийцы, прощающегося со своим читателем, как уже было сказано выше, возвышается над обывателями – президентом и фермерами в кукурузном поле Айовы.

Мой любимый «противительный союз» в его личности – это стихи, которые он цитирует по разным поводам: «Ваше слово, товарищ маузер» Маяковского и «Форель разбивает лед» Кузмина; «Форель» я называю не потому, что сама люблю эти стихи, но потому, что, как пишет Лимонов, он всегда повторяет их «в особые минуты, в особые дни». Очень разные мироощущения, в них выраженные, – одно жестокое, относящееся к общественной жизни, второе – эстетское, лишенное агрессии, относящееся к жизни частной (раненое море, поющее в «Тристане и Изольде» Вагнера, – метафора любовной раны), определяют собой неодномерные представления Лимонова о мужественности и эстетике. Стоит ли говорить, что мне больше по душе второе.

 

Подведу итог: меня с самого начала увлекла стереоскопическая личность Лимонова: с одной стороны, замечательный поэт и прозаик, эстет, вечный романтик, хороший друг, нежный отец, дисциплинированный работник, портной, с другой – неисправимый нарцисс-эксгибиционист, увлеченно восславляющий себя, а затем воин и фашиствующий политик. Он интересен мне своей «сюжетностью», тем, что он прожил много жизней, тем, что его жизнь можно читать как приключенческий роман, к чему талантливо сконструированная личность Лимонова всячески располагает. Действительно – персонажи пишут. Еще мне нравится его смелость. Все это заслоняет то, что в другом человеке меня бы отталкивало. Так действуют весы правосудия, если пользуешься ими субъективно, а не по строгим, объективным правилам 

 

 

-----     -----     -----     -----   

 

 

Traduction en français par Google Trad ( c'est évidemment approximatif, mais on a quand même une bonne idée du contenu )

 

 

Olga Matich- Professeur d'études littéraires et culturelles de l'Université de Californie à Berkeley (USA). Auteur des livres " Petersburg / Pétersbourg : Roman et Ville , 1900 - 1921 "(2010) et le site" Mapping Pétersbourg»( http :/ / StPetersburg . Berkeley . edu / ), «Utopie érotique. nouvelle conscience religieuse et "FIN de Siecle en Russie "(2008) (traduction modifiée: " érotique Utopia : Le Décadent imagination dans Russie' s Fin de Si P article ", 2005), les publications dans le" New Literary Review ". 

Une variante de cet article (sous le titre " Eduard Limonov :Homme avec une machine à écrire , une machine à coudre , et un fusil") a été publié dans le magazine" Wiener Slawisticher Almanach "(2011) 

Limonov et moi sommes amis depuis maintenant trente ans. En 2010, l'écrivain français Emmanuel Carrer , auteur du roman biographique Lemons (2011), est devenu un best-seller après avoir reçu le prestigieux prix Renodo . Comme il arrive souvent, mon cher M. Karrerdéformé ce que je lui ai dit. Que son livre soit une fiction, mais personne n'aime être mis en scène de manière amusante. Je pense vraiment que Limonov est décent et attentif dans ses relations personnelles. Dans le livre, mon opinion est exprimée comme suit: "une des personnes les plus honnêtes que j'ai jamais rencontrées dans ma vie"; "La seule bonne personne parmi <les écrivains russes>, vraiment décente"; A propos de mes connaissances dans le milieu littéraire a déclaré: "Je connais tous les écrivains russes." Il est également dit que lorsque «This is me - Edichka » a été publié, parmi tous les slavistes américains, je suis le seul à avoir évalué le roman de manière positive. Lors de la conférence «La littérature russe en émigration - La troisième vague», que j’avais organisée en 1981, il y avait jusqu’à trois rapports (pas le mien) entièrement ou en partie consacrés à « EddieDeux d’entre eux sont louables. Carrer m'a poussé à un article que je propose au lecteur russe. Je me souviens des mots de Naum Korzhavin - «les personnages écrivent». Il a dit cette phrase à Limonov lors de sa visite à Alik Zholkovsky et à moi , ce qui signifie que Limonov n'est pas un écrivain, mais un personnage. C'était au milieu des années quatre-vingt. Mon article explique comment et pourquoi les personnages écrivent.

 

Dès le début, Limonov a été un personnage controversé - non seulement à cause de ce qu'il a écrit et de ce qu'il a écrit, mais également à cause de son image publique: d'abord - un poète hooligan provincial et un représentant de l' underground de Moscou, puis un immigrant new-yorkais velferov, serviteurs du milliardaire américain et de l'écrivain parisien, et depuis les années 90 - le guerrier des Balkans et le politicien russe scandaleux. Limonov, écrivain que l’intelligentsia russe adorait haïr, bâtit son image en irritant ses sentiments esthétiques, moraux et politiques. Ses lignes préférées dans Mayakovsky - «Chut, orateurs! / Votre / mot, / camarade Mauser ". Dans les idées esthétiques de Limonov, le «réel» est présenté comme une représentation de la violence; cela remonte au même Maïakovski et aux surréalistes. Par la fameuse définition d'André Breton«L’acte le plus simple surréaliste consiste à sortir dans la rue avec un revolver et à tirer au hasard, dans la mesure du possible, dans la foule» (1930). L'effet de ces mots est basé sur l'irritation des sentiments du lecteur; Dans sa prose, Limonov a eu recours à un effet similaire, à commencer par son premier roman, «This is me - Edichka » (1976), dont le héros tient une photo de Breton .

 Comme le nom du critique d'art du livre et historien Hal Foster « Le retour du réel » ( The Return de l' réel Art et théorie À la fin du du siècle , 1996), le « vrai » depuis les années soixante est devenue une catégorie importante de l'avant-garde figurative. Foster définit « réel » post - moderne conformément au concept enraciné dans des blessures et significative par le surréalisme de « vrai » Jacques Lacan (ainsi que - dans une moindre mesure - en utilisant la théorie de Julia Kristeva sur abektsii en raison de crise narcissique ). L’une de ses dispositions est la suivante: «Le réel ne peut être décrit; il ne peut être que reproduit, de plus, il doit être reproduit. ” Il cite les peintures d' Andy Warhol comme exemple principal du «réalisme traumatique» postmoderne .

Limonov a écrit qu'à la fin des années soixante-dix, à New York, il enseignait l'anglais conformément à la "Philosophie d' Andy Warhol "; là-bas et plus tard à Paris, il a rencontré le "Tchèque lunaire", comme il l'appelle, lors d'événements sociaux, mais il ne l'a pas remarqué. De nombreuses années plus tard, Limonov, sur un ton ironique, comparera l'attentat contre la vie de Warhol à l'attentat contre lui. en revanche, Warhol marchait sans garde du corps. Il est vrai que jadis, lorsque Limonov me rendait visite dans un appartement loué à Moscou, à la demande de celui-ci, son garde du corps était resté dans la voiture, mais c’était toujours dans les années 90.

"Réel" à Limonov pris en termes de choc, de provocation, de violence et d' abjection , dans le meilleur et le plus personnel de ses livres classés par répétition traumatisante. Contrairement au «vrai» Warhol postmoderne , dans la définition de Foster , le «vrai» Limonov inclut une «authenticité» émotionnelle accompagnant le transfert d'expérience directement choquante, qui rappelle l' effacement dadaïste de la frontière entre art et vie; dans le domaine politique, son appel à l'esthétique de la violence combine à la fois les composantes "de gauche" et "de droite", c'est-à-dire qu'il est idéologiquement vague; ses racines se trouvent dans le surréalisme. Dans "Parting with Narcissus", Alexander Goldstein écrit que Limonov "de manière centaurique"Combine les débuts littéraire et politique, ce qui marque la" polyvalence exceptionnelle de Limonov ("Limonov"), stable et changeante. " «Il mélange encore et encore son personnage de guerrier , se traite, son corps, son visage et ses vêtements, en tant qu’artiste du ready-made (le préparé). Il joue sans règles [, dans lesquelles] sa justesse calculatrice imprudente ». Korzhavin avait raison - «les personnages écrivent», mais il n'était pas conscient du fait que ce jugement pourrait être perçu de manière positive, en particulier si le personnage d'origine est talentueux et multilatéral. Alexander Zholkovsky La première a appliqué la phrase Korzhavin au travail de Limonov - non à la prose, mais à la poésie ancienne avec ses changements grammaticaux avant-gardistes, c'est-à-dire au langage et non à la construction de l'identité artistique.

La dernière fois que j'ai vu Limonov, c'était en octobre 2010, à la veille de la démonstration mensuelle du Strategy-31 sur la place Triumfalnaya. Selon notre coutume, j'apportais du vin et il préparait le dîner. Comme il n’est pas difficile à deviner, il a insulté Lyudmila Alekseyeva, ancienne combattante du mouvement des droits de l’homme (avec qui elle a formé une alliance en 2009), car elle a mené des négociations séparées avec le gouvernement de Moscou concernant le nombre de participants (et a accepté avec lui un nombre inférieur). . Le compromis en tant que geste «libéral» n’a jamais fait partie de la stratégie de Limonov. Ce soir-là, il parla avec fierté de ses enfants, décrivit la scène touchante dans la cour de récréation et remarqua à quel point son garde du corps assis à côté de lui semblait inopportun. Dans l’espace privé de Limonov, le père n’était pas à sa place.

Il a posé des questions sur l'état de santé de ma fille, dont il a écrit dans l'un de ses livres de prison («Culture des cimetières»), rappelant que nous nous promenions tous les trois dans la nuit parisienne en 1980 et qu'elle a jeté une bouteille dans la Seine avec une note: «Hélas, asina la note a nagé quelque part dans de mauvaises eaux. Elle souffre d'une grave maladie rare et évite parfois à peine ses coups. En esquivant . Contrairement à d'autres écrivains russes, Limonov a réussi à trouver avec elle une langue commune - il l'aime bien - et je lui ai parlé de sa maladie lors de l'une de nos premières réunions à Moscou.

Lors de notre dernière réunion, le plus remarquable était la discordance entre les conversations téléphoniques sur la démonstration et «Trout Break The Ice» de Kuzmin, mon cycle poétique russe préféré du XXe siècle: pendant les pauses, Limonov lisait presque la moitié de sa mémoire. La proximité du politicien prudent et controversé avec le connaisseur de vers raffinés homoérotiques de Kuzmin se caractérise principalement par la personnalité paradoxale de Limonov.

 

L'homme qui se fait Limonov - un écrivain avec une biographie remarquable, qu'il utilisa pour devenir le parler de la ville de fabrication de mythes, à commencer par les romans autobiographiques sur New York et Kharkov, une sorte de trilogie, qui fut plus tard appelé son Bildungsroman . Par définition, Goldstein, Limonov - "un soldat au poste de machine à écrire, exposant hardiment la légende biographique qu'il a créée".

 Dans l'expression "roman autobiographique", la différence entre les genres de l'autobiographie et du roman est troublante. Bien que l’autobiographie soit aussi une fiction, elle met en évidence le problème du «réel» en tant que «réel», ce qui ne correspond manifestement pas à la définition de Foster . Richard Borden écrit: « Eduard Savenko crée un » vrai « Eduard Limonov, qui à son tour invente le texte lui - même, qui appelle lui - même par ce nom inventé et parle de » moi », qui est venu pour d' autres textes» ( de l' art de l' écriture Mal). Limonov lui-même déclare dans le "Livre de l'eau": "... J'ai compris que le genre le plus moderne est la biographie. Alors je suis allé de cette façon. Mes livres sont ma biographie: la série ZZZL ”. En d'autres termes, contrairement à Korzhavinsky "les personnages écrivent", il construit délibérément une image autobiographique dans le cadre d'un projet artistique. Le poème new-yorkais «Mon héros négatif» parle précisément de ceci: «Mon héros négatif / Toujours avec moi / Je bois de la bière - il boit de la bière / Il vit dans mon appartement», etc. Dans The Book of the Dead, il dit à propos de ses personnages " non inventés ": "Je peux les voir".

 À l'adolescence, Savenko (1983) raconte l'histoire d'un jeune Eddie-baby - un voyou romantique et un poète qui mûrit dans la banlieue de Kharkov. Réponse ou parodie (au sens formaliste) sur la cinquantaine de fin de prose des jeunes - début des années soixante, qui dans la littérature soviétique est venu « vrais » jeunes hommes et femmes (dont le réalisme socialiste était pas), « Adolescent Savenko » - une histoire sur la vie, disons ainsi, plus «réels» (c’est-à-dire «réels» d’un point de vue mimétique ) des adolescents provinciaux soviétiques. Dans le jeune misérable (1986) Ed- un poète provincial d’avant-garde, prêt à s’installer dans la capitale pour une vie plus épanouissante. La trilogie décrit sa virilité difficile et les problèmes connexes; c’est l’un des sujets qui passait comme un fil rouge dans les œuvres autobiographiques de Limonov de ces années; ses présages - ennuyeuse admiration, auto-affirmation sans vergogne et (dans «This is me - Edichka ») provoquant sympathie et pitié - abject .

Parmi les Bohémiens de Kharkov, Limonov trouva son pseudonyme, qui s’avéra prophétique: le nom du scandaleux journal national bolchevique «Limonka» venait de lui. Il reflète la poétique de la violence - dans l'art et dans la vie. Vagrich Bakhchanyan,artiste avant-gardiste et auteur conceptuel, a inventé le pseudonyme , qui a ensuite émigré aux États-Unis. Sur une photo prise en 1996, vêtu d'une veste en cuir, Lemons tend la main avec une grenade et domine une femme assise (Lisa Bleze). Cette photo est en corrélation avec une autre - sur elle, Bleze tient dans sa main un citron fétiche, symbole de l'ancienne identité artistique de l'écrivain, dominant Limonov, qui est assis, l'air menaçant. Changer le fétiche donne vie à la signification "explosive" de son pseudonyme.

Dans le livre de l'eau autobiographique écrit en prison, Limonov dit que Baudelaire et Balzac "nous ont tous inventés". Répétant la trajectoire ascendante classique du héros Balzac, Limonov a été envoyé de la province à Moscou en 1967 - non pas pour des raisons de richesse, mais pour relever les enjeux de son jeu et devenir célèbre. Il s’affirme comme une nouvelle voix dans l’avant-garde underground, se lie d’amitié avec les diplomates occidentaux, en premier lieu avec l’ambassadeur du Venezuela, le poète Regulo Burelli Rivas , à qui le poème «Volooy Alien» est dédié, a conquis le cœur d’Elena Shchapova, avec qui elle a émigré en 1974. C'est le thème de son mégalomane.et en même temps le fantasme ironique sur l’émigration "Nous sommes un héros national" "(1974), un poème en prose écrit avant de partir. (Étonnamment, la première période de Moscou n’est décrite nulle part.) Le contenu du poème est d’autres victoires, à l’échelle mondiale. Le doux fantasme iroicomique sur la conquête de l'Ouest par Limonov et Elena est entré en contradiction flagrante avec le présent - au sens de "réel" comme abjection - la situation du poète à l'étranger, décrite dans "This is me - Edichka " (1979), et le départ de son bien-aimé le monde des "riches et célèbres" New York.

Le fantastique voyage littéraire de Limonov et sa chute ultérieure d'un piédestal sur lequel il s'était érigé lui-même sont accompagnés de sa robe, y compris la veste du "héros national" cousue par lui. Cette veste illustre clairement les caractéristiques de Limonov, qui n’avait pas encore émigré, que Lev Rubinstein lui avait donnée: "Sa propriété était composée de deux machines à écrire - une machine à écrire et une machine à coudre". Cela signifiait qu'il écrivaitdes poèmes et des pantalons cousus aux représentants de l'élite culturelle moscovite, principale source de revenus. Lorsque Vasily Aksyonov donna un cours à l'Université de Californie à Los Angeles en 1974, il montra fièrement le pantalon Lemon. En fait, alors pour la première fois, j'ai entendu son nom, d'abord comme tailleur et ensuite seulement - comme poète. Cette machine à coudre a été mise au point par Dmitry Bykov, qui a intitulé son article de 2008 sur Limonov: «Je suis venu coudre un pantalon pour vous: Ode à la liberté». Dans "Nous sommes un héros national" et "C'est moi - Edichka»La poésie et la couture sont littéralement tissées dans le tissu du texte. De nombreuses années plus tard, dans l’appartement parisien d’une pièce de Limonov, une machine à coudre se trouvait non loin de son bureau. Voici comment, en 2001, il décrivit lui-même sa vie à la fin des années 1960: «Jeune poète, j’ai à peine survécu à Moscou ... déménage souvent d’appartement avec deux machines: coudre et écrire» («Livre des morts»).

Dans "The Threads of Ariadne", le critique littéraire américain Joseph Hillis Miller pose la question de savoir quel type de machine - écriture ou couture - correspond à la matrice. Miller appelle le fil d'Ariane, qu'elle a donné à Thésée, pour qu'il sorte du labyrinthe, "une ligne qui marque les mouvements de labyrinthe qui ont déjà une sorte de lettre." On peut dire que pour Limonov, l'un des sujets de recherche constante était Ariadna, qui l'accompagnerait dans son voyage mythique, et que, dans la veste du «héros national», des motifs de couture cousus, de créativité et d'eros étaient cousus ensemble. Dans l' un de ses plus beaux poèmes - « Je vais tenir dans l'esprit d' une autre personne » (1969), le narcissisme lyrique se manifeste, entre autres, une attention accrue aux vêtements, « Et tout sur moi - même, je soigneusement passé en revue / chemises / I shovchik blot".

La juxtaposition inattendue de Miller rappelle la célèbre image de Lotreamon - "le quartier situé sur la table anatomique d'une machine à coudre avec parapluie", très prisé des surréalistes. Il est extrait de « Songs of Maldoror »; Dans son essai en prison sur Lotreamon, Limonov fait l'éloge de l'imagination proto-surréaliste et brutale de ce poème en prose, mais ne mentionne pas l'image d'un parapluie et d'une machine à coudre, bien qu'il nous oblige à rappeler les compagnons éternels de Limonov: une machine à coudre et une machine à écrire qui se fondait si joliment dans le sien. le poème

Dans «This is me - Edichka », Limonov écrit que, avec ses initiales et celles d'Helena, une veste élégante du «héros national» a été cousue à partir de cent quatorze pièces de tissu, ce qui témoigne de l'attention portée aux détails pour l'écriture. Ce n'est certainement pas le médium de Goldstein, mais une veste en dandy. Couture des vêtements pour hommes ne sont pas les archétypes du travail des femmes, et la production de la couette, qui est cousue sur le principe de la veste est. Les images de la couturière, qui travaille sur le tissu, et de l'écrivain qui crée l'histoire, métaphoriquement combinées dans «The Found Time», relient la couture de la robe à la lettre, Marcel Proust: «Et en changeant constamment de nuances, de manière plus précise, plus réelle, j’imaginais mon travail, pour lequel j’étais prêt, j’ai pensé que derrière ma grande table en bois blanc, où Françoise s’occupait, comme des personnes modestes qui vivent longtemps à nos côtés Nos tâches sont intuitivement comprises (…). Je travaillerais à ses côtés et mon travail serait semblable à celui de son travail ( …). Et cousant ça et là sur la feuille, je créerais mon livre. Je ne parlerai pas de manière ambitieuse comme une cathédrale, mais comme une robe.

Décrivant le changement de ses masques dans son essai de prison autobiographique ("Running esthetics of modernity"), Limonov appelle ce processus "déguisement radical". En d’autres termes, la veste et la couture mythologiques sont l’essence même de la métaphore - pour ne pas dire du «fil narratif» - la construction par Limonov de son identité littéraire dans «Nous sommes un héros national» et un rappel de cette identité dans «C’est moi - Edichka . En outre, la couture ne cadre pas avec le mythe héroïque traditionnel et ne correspond pas du tout à l’esthétique de la violence, reflétant l’un des nombreux aspects de la personnalité de Limonov. Cela ne correspond pas à cette esthétique et au costume blanc de Dendien mentionné par Eddie .

Ce roman, qui reste toujours l’un de ses livres les plus importants, raconte une crise narcissique profonde , génératrice d’invisibilité, condition indispensable à un narcissique intolérable. Igor Smirnov appelle la trilogie de Limonov "la sorte la plus pure et la plus provocante de texte narcissique du postmodernisme dans la littérature en langue russe". Il l'élève à ce qu'il appelle "l' avant-garde sado " - l'avant-garde, dans laquelle la conscience sadique est "inscrite"; Smirnov considère Maïakovski comme son représentant principal (« Diachronologie »). Dans "C'est moi - Edichka«Il existe certes un fantasme sadique, mais il me semble que la clé de son contenu sensuel et émotionnel est le« réel »masochiste en tant qu’expression de l’ abjection . Eddie Abject existe dans la marge sociale de New York, en dehors de l' ordre symbolique socialement conditionné, il est un "objet abandonné", comme dirait Julia Kristeva ; Eddie s’appelle lui-même "la poubelle de la société". Dans un de ses livres majeurs, « Les forces de la terreur: Essai sur abektsii » Kristeva définit l'état comme jeté l' exil et radicale: ABEKTsitué dans un espace où les significations échouent. Mais, étant en exil, il mène une lutte contre cet État et, dans ses souffrances, il approche le sublime . (Il est intéressant de noter que la traduction russe de « » Forces d'horreur « abektsiya » est devenu « dégoûté » perdu à « mis au rebut ». Si signifie l' aversion en mouvement contemplant le sujet de l'objet, d'établir une frontière entre elles, abektsiya moyen de chute le sujet, sa conversion de sujet à abject , expulsé de l'ordre symbolique.)

Le mouvement social ascendant de Limonov, qui a été obtenu non seulement par des réalisations littéraires, mais aussi par l’amour à New York, a été brusquement coupé; cependant, comme il l'écrit en prison , l' abaissement est «le plus puissant stimulant». Foster décrit l’humiliation comme un phénomène à la fois destructeur et constructif et voit dans cette dualité une composante importante du discours traumatique abject , dans lequel le sujet est humilié et élevé. Se jetant un défi littéraire pour le bien de surmonter la crise, Limonov a écrit le roman, faisant aussi radical changement « espèce » - de la poésie à la prose.La crise, dont une partie est la perte de la langue, l'outil professionnel de l'écrivain, est dépeinte de la première personne d'une manière choquante, sans vergogne et pourtant déchirante, qui caractérise ce que j'ai appelé la «poétique de l'irritation» ( Eduard Limonov : Poetikder Verärgerung , 2005) . La perte de langage est la composante principale de l' abjection et le retour ultérieur du «réel»: la langue est la composante la plus importante de l'ordre symbolique d'où l' expuls est expulsé.

La recherche d’une nouvelle identité - un déguisement radical - dans "This is me - Edichka " tient compte du penchant de l’auteur pour les expériences littéraires, qui avait déjà été révélé dans ses poèmes remarquables, que certains lecteurs ont mis au-dessus de sa prose. Dans le roman sons abektny parlant émigrant, un exemple de la façon dont « les personnages qu'ils écrivent, » est un signe - double exposition, ou l'imposition d'un mauvais anglais en russe, afin de créer un « vrai » - dans abektnom et mimétique sens - un roman d'émigré décrivant toutes les difficultés matérielles et psychologiques causées par l'émigration. L'exemple le plus frappant et caractéristique de l'existence en dehors de la langue en tant qu'objet mis au rebut est la célèbre scène nocturne dans la friche de New York avec la participation d'un homme noir occasionnel. Cette scène est la pire violation des tabous littéraires du roman. Inutile de dire qu'elle choquait et offensait les lecteurs immigrants; Jamais auparavant dans la littérature russe le sexe homosexuel n'avait été décrit de manière aussi franche et positive. Cet épisode homoérotique reflète à la fois «l' abjecte » d' Edichkaet, paradoxalement, c’est un pas en avant vers la création d’une nouvelle identité qui ne cadre pas avec les stéréotypes littéraires et lui permet de se remettre de la perte de sa femme et de sa langue bien-aimées. En d'autres termes, pour Limonov l'écrivain, l' abjection est un outil puissant.

La voix controversée d'Edichka revêt de nombreuses nuances: il semble à la fois enfantin et ironiquement, offensé et tendre, égocentrique par la pitié de soi et à la fois froidement détaché , romantique et à la fois agressif et meurtrier, manique et concis. Cette voix unique, développée par Limonov dans son premier roman, résonne encore dans ses meilleurs livres, bien que la note des enfants lui soit allée (pas toutes). Après tout, Limonov a soixante-dix ans. Il est la voix de son personnage. Comme dans ses poèmes, les personnages de sa prose se voient non seulement de l'intérieur, mais également de l'extérieur. Le changement grammatical «si quelqu'un vient - et je mens» dans la dernière ligne du premier poème «J'étais une figure joyeuse» donne aux deux angles l'expression ultime et concise.

Le roman a été lu par l'ensemble de l'émigration russe. Il avait succ è s de Scandale et a été traduit en plusieurs langues - en français publié sous le titre Le Poète russe Préfère les grands Nègres (1980) et en traduction allemande appelé pour Putain Off , Amerika (1982); ces noms reflètent l'amour non dissimulé de Limonov - et, bien sûr, les éditeurs - d'une publicité scandaleuse. C’est cette propriété de la personnalité et de la créativité que Limonov a provoquées et suscite l’indignation de nombreux critiques, intellectuels. Plus important encore, l'accent mis sur le narcissique Le sujet paraissait déplacé dans la littérature russe, qui au cours de ces années connut un traumatisme complètement différent: le traumatisme soviétique de l’histoire de Staline et la stagnation de Brejnev. Si Foster avait lu ce roman, il l'appellerait sans aucun doute «anarchique», «régressif» et «infantile» - il a donné de telles définitions à certaines œuvres d' art abject post- surréaliste . L'image d'un perdant malchanceux - un type de vagabond urbain obsédant, un violeur tabou - une des contributions de Limonov à la littérature russe. Dans "Le journal du perdant" (1982), dans l'esprit du texte de Rozanov , écrit après " Eddie " et comparé à lui plus que "littéraire", ressemblant à la prose poétique, l'état d' abjectioncomme un état d'humiliation et en même temps sublime .N ome de ceux qui ont écrit sur Limonov en russe, appelé « Journal » Limonov le livre le plus important. (Parmi eux - Sasha Sokolov et Gleb Morev .) Limonov lui-même a récemment appelé son meilleur livre «Le journal du perdant» et «Nous avons eu une belle époque».

la cause non moins importante de rejet des immigrés « Cela me est - Eddie » ont été exprimées dans celui - ci neintelligentskie et intellectuels anti - vues: au lieu de rejoindre l' anti-soviétique communauté -minded émigrée, Eddie est à la recherche d'une nouvelle identité politique entre les franges trotskystes de New York et vagabonds noirs vivant dans les banlieues Société américaine. Cela montre la personnalité de Limonov du côté négligé par la critique intellectuelle: son roman, avec tout son narcissisme, exprime sa sympathie pour l' abjectvictimes de la société new-yorkaise. Empathie pour les autres victimes de la société, et non pour ceux qui ont l'habitude de sympathiser avec l'intelligentsia - aux yeux de Limonov, vraiment "réelle" - caractéristique de plusieurs de ses livres. En outre, dans le contexte de son déguisement radical, il a annoncé une rupture avec la littérature russe, déclarant lors d'une conférence d'écrivains émigrés à Los Angeles en 1981 qu'il regrettait son affiliation avec elle: "... je dis" malheureusement "parce que Je serais heureux d’être né ici et d’appartenir à la littérature américaine, ce qui m’apparaît beaucoup plus face à moi… "De plus, cette déclaration provocante ne se combine en rien avec la position ultérieure du nationaliste russe. Il a également déclaré que lui-même, Sasha Sokolov et le poète Alexei Tsvetkov, contrairement aux autres écrivains présents à la conférence, étaient hors politique et ne pouvaient être utilisés à leur avantage ni par la partie soviétique ni par la partie américaine. Il aurait su que dix ans plus tard, la politique le capturerait sans laisser de trace.

Vu le radicalisme de Limonov, le choix de l’objet de l’amour semble inattendu - le facteur le plus évident et le plus immédiat de l’ abjection narcissique dans «This is me - Edichka ». Si ses idées politiques et sa créativité littéraire contredisent invariablement les normes généralement acceptées, ses objets d'amour sont étonnamment conventionnels: ce sont des beautés auxlongues jambes provenant de magazines sur papier glacé, des objets de désir fétichisés. Parmi eux, comme chacun sait, se compose d'Elena Shchapova Natalia Medvedev (en Occident a travaillé comme modèle et qui a chanté dans les restaurants, et en Russie, qui est devenu modérément célèbre chanteur de rock ) et Ekaterina Volkova (actrice et mère de ses enfants), dans la langue de KristevaLimonov "mis de côté." Goldstein écrit que Limonov change ses femmes "dans la technique pop-culturelle "; Cette observation précise indique l’obsession de Limonov pour les effets de la culture populaire, mais ne tient pas compte de l’ abjecte personnelle . La possession d’un fétiche féminin, composante importante du mythe héroïque "self-made" (non préparé!) Limonov, comprend l’installation sur la conquête d’un nouveau fétiche féminin dont le résultat est la perte. La blessure d'amour infligée par Volkova est à la base du contenu de son nouveau roman «In Cheese» (2012).

Un objet psychanalytique est caractérisé par la répétition d'un événement traumatique qui, selon Lacan , est l'élément le plus important du «réel»; Limonov s'empare  encore et encore d'un nouvel objet d'amour, qui le chasse ensuite. La perte de l'objet d'amour stimule la créativité en lui, tandis que la possession de celui-ci le libère du besoin d'écrire. Kristeva appelle l’ abjection une«frontière», l’obligeant à recommencer à zéro, à créer et à prendre des risques sans relâche - cette explication psychanalytique pourrait bien s’appliquer à la vie quotidienne de Limonov. L'autre - comme une question d'amour, ainsi que alter ego - le jette dans un véritable effet dissuasif, qui ontChristeva est identifiée à la pulsion d' existence.

Limonov est également prêt à se répéter dans la sphère sociale, montrant en lui profondément le ressentiment et l'hostilité envers l'intelligentsia libérale et la bourgeoisie.

  

À cet égard, ce que Limonov a écrit après la chute du pouvoir soviétique diffère du précédent en ce que le «champ de bataille» érotique s’est élargi et comprend la guerre, la révolution et la prison. Limonov les associe lui-même au «nouvel esthétisme» , répondant ainsi à l' abjection et redéfinissant de manière décisive le «réel» en termes de politique et de violence, bien que la volonté de prendre des risques et des fantasmes sur la violence fassent depuis toujours partie de son image. «Bien, balle. Vengeance vous balle. Bullet, tu es sexy », a proclamé le héros du« Journal des perdants ». Par ces mots, témoignant du désir du héros de venger tous les perdants, y compris lui-même, commence la dernière entrée du "journal du perdant" (faisant référence à la fin des années soixante-dix).Au lieu de tirer au hasard sur une foule comme celle de Breton , le personnage de Limonov rêve de "tirer à bout portant dans le ventre bombé et flasque du président des États-Unis d'Amérique ... et fait), puis, pendant que les paysans le poursuivent, montez sur le toit coupe-feu du chalet expérimental et «vous tirez une balle dans le temple. Au revoir Le perdant terroriste de la marée noire et les agriculteurs américains représentent une parodie du geste surréaliste et du stalinien VDNKh. Mais, même parodiant un geste narcissique , «une balle dans le temple» signifie aussi autre chose: le pathos de l' abjection , la passion , l'élévation d'un perdant par rapport à l'Amériquelieu commun . 

Dans l'autobiographie de la prison du "Livre de l'eau", Limonov écrit: "Mon instinct, les narines du chien ont compris que, parmi tous les complots du monde, l'essentiel est la guerre et une femme"; Eros le pousse à la guerre. Le "nouvel esthétisme" était accompagné d'un déguisement dans le vrai sens du terme - j'en ai été témoin lorsque, à la fin des années quatre-vingt, Limonov était à Paris. Il portait un manteau soviétique en uniforme, qui n'avait rien de commun avec le blouson dandy d'un «héros national», qui, selon lui, appartenait à son père et lui avait été envoyé de l'URSS. Il s'est vanté devant elle comme un garçon qui joue à la guerre. Il ne m'est pas venu à l'esprit qu'il essayait l'image du guerrier Limonov, entamant une nouvelle étape de la création de son mythe biographique et changeant radicalement de tactique dans sa lutte contre l' abjection.. Déjà à Moscou, parlant de son enfance, il m'a dit un jour que ses parents n'avaient pas besoin de lui: leurs relations mutuelles n'en prévoyaient pas une troisième. C'est là que les racines mis au rebut Eddie-bébé.

Au début des années 90, quand il y eut des changements en Russie et que Limonov se sépara de Natasha - le livre de l'eau le décrivait de manière aiguë ", il commença à rechercher de nouveaux défis - romantiques - et des endroits où il pourrait les prendre, en donnant, écrit-il la sortie du "long désir de l'espace" et le fardeau de l'arme. Il a répondu à la crise personnelle du début des années 90 en disant qu'au lieu d'utiliser une machine à écrire, comme à New York, il avait pris une arme et choisi un champ de bataille directement lié à la vie réelle et à la mort: les guerres en Serbie, en Transnistrie et en Abkhazie.

 Ils sont devenus son nouveau champ de bataille pour le «réel», pour sa nouvelle identité masculine - il s'agit en fait d'un déguisement radical - et pour son comportement choquant: en Serbie, il a présenté de manière provocante les Serbes comme des «vrais» ennemis plutôt que des oppresseurs d'autres groupes nationaux et ethniques. Il se tenait sous les bannières de futurs criminels de guerre serbes ( Radovan Karadzic et Ratko Mladic ), portait un uniforme et tenait une arme à la main, au lieu de décrire ses fantasmes stylisés sur les exécutions de riches et de puissants. Une vidéo de Limonov tirant une mitrailleuse sur Sarajeven 1992 , présentée par la BBC, peut encore être visionnée surU-Tube ; cependant, Limonov y ressemble à un intellectuel russe, pas à un guerrier.

Ce disque montre qu'il a en fait remplacé la machine à écrire "sédentaire" par une arme - un exemple clair d'un retour au "réel" sous la forme d'une véritable violence extra-littéraire. Cet événement peut être considéré comme la «réalisation» de sa ligne préférée de Maïakovski («Ta parole, camarade Mauser»), qu'il aimerait, comme il l'a écrit, se composer. Si nous rapportons cet acte à la poétique surréaliste de la violence et à l'acte prôné par Breton , on peut dire que, dans ces cadres, il est devenu une action directe, tandis que pour les surréalistes, il restait une provocation esthétique. Politiquement, c’était un appel à la violence à gauche, dans l’espace du «réel» - juste un geste, pas un «véritable» acte. Comme il l'écrit dans le livre “The Power of Art” ( ArtPower, 2008), Boris Groys , « terroriste et CT Page d' Elbe dans la foule sans armes, qui ont été dites les célèbres mots de Breton », ne peut pas être considéré comme geste vraiment artistique - dans le monde moderne des médias production d'images « l' art va certainement vaincues. »

Groys sous-entend que le terrorisme «réel» moderne et la guerre menée par l'Amérique contre le terrorisme ont rendu problématique la relation traditionnelle entre l'artiste d'avant-garde en tant qu '«iconoclaste» et le guerrier en tant que « lecteur d'icônes ». Les médias ont la capacité de reproduire et de diffuser instantanément des images terroristes. C'est pourquoi l' affirmation selon laquelle le 11 septembre était «la plus grande œuvre d'art» attribuée au compositeur allemand d'avant-garde Karlheinz Stockhausen était tellement choquée par l'intelligentsia occidentale. Comme prévu, Limonov a accepté. Groys conteste ceux qui associent des actes terroristes au «retour du réel» en tant qu’image artistique; il identifie les images correspondantes avec le retour non pas du «réel», mais du «sublime politique» - également une pensée complètement provocante: «nous avons besoin d'une telle critique qui analyserait ces images comme de nouveaux signes du sublime politique. ... Le contexte de l'art est particulièrement bien adapté à une telle ... critique. " Il écrit que "les institutions d'art nous rappellent l'histoire de la critique de la représentation et de la critique du sublime - afin que nous puissions voir notre époque dans ce contexte historique".

Lemonov a commenté allègrement le traumatisme du 11 septembre indescriptible dans son livre “Captive of the Dead”, écrivant que la vengeance du bombardement américain de Bagdad (1991), de Belgrade (1999), etc. s'était produite Le rêve d'un bombardier perdant est devenu réalité. Limonov a été informé de l'attaque terroriste au journal télévisé de la prison de Lefortovo . En comparaison avec lui tirant une mitrailleuse à Sarajevo pales, mais Limonov n'est pas justifié. Lorsque j’ai exprimé mon indignation (en l’appelant à Paris à son retour de Serbie), il a répondu qu’il avait qualifié Paris de «cimetière» et qu’une «personne réelle» avait besoin de sang et de sentiments forts. Quand j'ai répondu à cela qu'il avait peut-être tiré sur des personnes non armées, il m'a comparé à l'intelligentsia libérale, qui s'est tenue à l'écart de la rhétorique humaniste prévisible actuelle, c'est-à-dire qu'il a placé l'esthétique de la violence avant l'être humain.

L' épisode de Sarajevo a marqué une étape franchie par Limonov de l'autre côté de la frontière, séparant la violence artistique de l'action directe. Cela reflétait une nouvelle relation entre esthétique et politique dans sa vision du monde; le discours de la violence ne lui suffisait pas - sa subjectivité semblait nécessiter un stimulus plus fort, et c'était la guerre. Décrivant cet épisode de Sarajevo dans le livre sur la guerre des Balkans Smrt («mort» en serbe), Limonov était outré que la vidéo ait été montée. Il affirme avoir tiré sur le site du test et non sur la ville paisible de Sarajevo , dont les images ont été collées dans la vidéo. En effet, en regardant ces cadres, vous voyez que la ville est plus proche d'eux que Si vous le regardez de la montagne, de laquelle ils semblent être retirés.  

 

Le nom même du Parti national bolchevique , fondé par Limonov et l'Eurasian Alexander Dugin en 1993, était une provocation: il réveillait le souvenir de deux idéologies et symboles qui étaient le plus compromis aux yeux de l'intelligentsia libérale: le nazi et le communiste. En fait, il se référait au bolchevisme national de l' émigré Nicolas Ustryalov (début des années 1920), qui était un proto-fasciste et non un protonaziste . Au début Dans les années quatre-vingt-dix, l’attention de Limonov a été concentrée sur les droits de la population russophone des anciennes républiques soviétiques et de l’état des dépossédés de la Russie d’Eltsine, principalement les Russes, et non les utopies eurasiennes de Dugin. Après que les chemins de Dugin et de Limonov se sont séparés en 1999, le NBP a pris un tournant populiste décisif. Après avoir libéré Limonov de prison, il était libéral: sous Eltsine Limonov, la Russie était appauvrie et sous Poutine, il s'est concentré sur le problème de l'État policier et de Poutine. De retour en Russie, Limonov transforma le cri de l'âme de son Eddie en un cri rappelant les futuristes et les surréalistes, - « chants"A retenti d'un haut-parleur dans les rues de Moscou lors de manifestations politiques; À l'instar de ceux qui critiquaient les dadaïstes et les futuristes il y a de nombreuses années, les contemporains voyaient l' infantilisme irritant chez les bolcheviks nationaux et quelqu'un les considérait comme des criminels.

En changeant d'identité, Limonov a soulevé les enjeux du jeu: l'écrivain devenu homme politique est entré dans l'arène du «réel» encore plus réel, dans lequel il devient de plus en plus difficile de séparer son image littéraire de l'image du «leader»; si ce dernier représente un «vrai» plus réel est un point discutable. Une autre chose est évidente: les fantasmes iroicomiques du type "Nous sommes un héros national" ont cédé le pas à la volonté du héros de devenir réel - au sens du présent - et non de conquérant imaginaire.

Comme nous le savons, Limonov a été arrêté pour possession illégale d’armes, activités terroristes et préparatifs en vue d’une invasion armée du nord du Kazakhstan en avril 2001; à sa brillante biographie s'ajoutait une prison. Les deuxième et troisième accusations ont été abandonnées. Il a été condamné à quatre ans mais libéré deux ans et demi plus tard . L’emprisonnement peut être considéré comme une étape héroïque de la vie de Limonov et une nouvelle crise d’ objets qui, dans ce cas, n’a pas été précédée de la perte de l’objet de l’amour, du langage et de la patrie. C'était un autre défi - reprendre la plume pour surmonter la crise. Kristeva écrit: «… l'écrivain est obsédé par les phobies et, avec l'aide de métaphores, sauvé de la peur mortelle. en signes, il vient à la vie ". En conclusionet Limonov a écrit huit livres, dont l’un de ses meilleurs. On pourrait l'appeler stakhanoviste, mais il a toujours été un travailleur discipliné.

Comme le disait Maria Vasilievna Rozanova, qui a publié “Teen Savenko ” et “Young Wretch ” dans Syntax , Limonov était la seule Russe des années 80 à Paris sur laquelle elle pouvait compter. Une fois, elle lui a demandé de démanteler le sous-sol de sa maison à Fontenay-o-Rose , en banlieue parisienne , et lui, contrairement aux autres jeunes qui lui avaient rendu visite, lui avait rendu visite rapidement et bien. En 1980, Limonov m'a présenté à Sinyavsky, avec qui je suis devenu ami.

Après la prison, Limonov, qui a constamment redéfini la trajectoire de son mouvement ascendant, s'est finalement imposé comme une célébrité et une personnalité de l'opposition réputée. Nationaliste radical avant son incarcération, il s’intéressa à la société civile après sa libération et, après avoir formé une alliance avec Garry Kasparov et Mikhail Kasyanov, fonda le mouvement d’opposition Other Russia (tel était le nom de son livre, publié en 2003); Cependant, il y a quelque temps, il a rompu avec eux. Avant la reprise de l'opposition l'année dernière, lorsque Poutine a décidé de revenir à la présidence, Limonov en était l'un des rares représentants remarquables, même si ses activités politiques et ses singeries avaient un caractère fantomatique.et quelque chose était moralement discutable. Un exemple récent est une déclaration récente en faveur de l'interdiction de l'adoption d'enfants russes par des citoyens américains. Au lieu de s’occuper des nombreux orphelins vivant dans les conditions terribles qui règnent dans son pays, il a adopté une position idéologique anti-américaine et répréhensible.

 

En 2003, The Book of Water a reçu à juste titre le prestigieux prix Andrei Bely - un signe clair de succès parmi les critiques qui avaient précédemment rejeté les livres de Limonov. La position honorifique du prisonnier a joué un rôle. "Dans le livre de l'eau, il n'y a pas de vie de fête ", a déclaré le membre du jury, Gleb Morev . «Le livre de l'eau» est une continuation du «Journal d'un perdant», et un perdant ne peut être un homme politique. "Le livre de l'eau" est la confession d'une défaite pour laquelle seul le langage vient en aide. " (Il découle de ces mots que Morev n’est pas prêt à percevoir l’auteur sous toutes ses facettes .) Limonov a appelé les mémoires géographiques du Livre de l’Eau, dont le sujet sont les eaux de la vie allant des plus grands océans aux plus petites fontaines et bains.En fait, la mémoire, l’eau, les voyages, l’amitié entre les hommes, les obstacles à surmonter - c’est le thème "La truite brise la glace".

«Ces souvenirs peuvent être lus à partir de n'importe quelle page et dans n'importe quelle direction. Ils nagent dans l'éternité, ils n'ont pas besoin de longueur », écrit Limonov à propos de la destruction délibérée de la chronologie, qui semble être insignifiante en prison. Le temps se transforme en espace: l'eau prend la forme du temps, créant une sorte de chronotope . Il est renforcé par le fait que le même "réservoir" est représenté plusieurs fois, en fonction de différentes périodes de la vie de Limonov - nous voyons comment sa personnalité change, mais pas dans l'ordre chronologique. Son autobiographie de dimension spatiale thématisés appel à différentes eaux dans lesquelles il est inclus, ou à côté qui marchait et assis; elles ressemblent à un album de voyageur, une chaîne d'images qu'il transmet littéralement dans le «Livre de l'eau». La structure de l'album photo apparaît comme une histoire de la vie dans le temps. (Quelques années avant la prison, Limonov a publié un album de ses photographies avec des signatures manuscrites; leurs erreurs ont été biffées et corrigées. Il me l'a donné lorsque nous nous sommes vus à Moscou peu de temps avant son arrestation.)

Une photo dans un album est toujours un souvenir; Ainsi, dans le "Livre de l'eau", il est écrit à propos de ce qu'il faut retenir: "l'eau emporte, lave ... il s'agit des eaux de la vie, parce que ses épisodes sont délibérément mélangés, comment les souvenirs de mémoire sont mélangés, ou des objets se précipitent dans l'eau" Dans CameraLucida, Roland Barth suggère que la photographie arrête le temps; Il écrit: «En fin de compte, ce que je recherche sur ma photo (« l'intention »selon laquelle je l'examine), c'est la mort, c'est son eidos . Susan Sontag écrit quelque chose comme ceci : “Toutes les photos sont mémentomori. Prendre une photo signifie participer à la mortalité d'une autre personne (ou d'un objet), de sa vulnérabilité, de sa vulnérabilité au changement. " Les albums photo - réels et littéraires - de Limonov, dominés par les thèmes de la vie et de la mort, sont imprégnés de ce sens paradoxal de la photographie.

L'un des leitmotifs du «Livre de l'eau» est la baignade dans chacun des réservoirs visités, une manifestation visuelle du désir d'acquérir toute la nouvelle expérience et de laisser sa marque partout. Ce motif, associé à la référence à la maxime attribuée à Héraclite, «On ne peut pas entrer deux fois dans la même eau», exprime l’obsession de Limonov pour le mouvement, le mouvement en avant, dans le «Livre de l’Eau» qui a pris la forme d’une «colonisation» imaginaire du plus grand nombre d’eau possible et, pour ainsi dire, une impression narcissique. son reflet. Ces miroirs narcissiques sont plus fiables que leurs femmes bien-aimées. Comme dans “C'est moi - Edichka"(Il est caractéristique que, déjà dans le roman sur New York, apparaissent des images inhabituelles de l'eau), l'auteur emprisonné aborde le sujet du masochisme érotique (le désir d'avancer à nouveau est en contradiction avec l'installation de la répétition), mais l'aborde de manière plus consciente et plus sage. comme si de loin.

La première partie du livre de l'eau, intitulée "La mer", commence par une description de la manière dont Natasha Medvedev, l'héroïne de ces souvenirs, nage dans la mer Méditerranée à Nice et se termine par une image d'elle dans l'océan Pacifique, en Californie. mais, contrairement au roman new-yorkais, la relation de Limonov avec la femme qu’il aime est présentée sous un jour mélancolique et étouffé. Le livre se termine toutefois sur une note complètement différente: dans la vie de Limonov, il apparaît un "petit Nastya", dépourvu de signes d'une femme fétiche et le maintenant, comme Penelope, fidèle à Odyssey. Les derniers mots du Livre de l’eau sont une déclaration d’amour qui lui est adressée, dans laquelle vous pouvez discerner un soupçon de surmonter le masochisme érotique. Nastya (Anastasia Lysogor) était vraiment différent - timide, laconique, dépourvu des propriétés "fatales" de Helen et Natasha. Limonov en sa présence étaient également différents. Avec elle, il ressemblait plutôt à un père et à un enseignant, fier de son élève et de sa maîtresse développés précocement. Lorsqu'ils ont rencontré Nastya, elle n'avait que seize ans. Elle est venue rejoindre le NBP et, comme on dit, est restée. Voici un poème consacré à Nastya écrit par le prisonnier Limonov - dans lequel il se souvient de sa promenade avec Nastya autour du zoo le lendemain matin après le passage de l'ouragan de 1998 à Moscou.

Un jour, je l' espère, l'année près, 
je suis un peu punk , avec un sourire monte 
depuis longtemps qu'on n'a pas vu, punk camarade, 
Partons pour une promenade (pas contre ?) Le zoo. 
Il y a des pingouins intelligents et des singes face à 
T
 je marche loup beau que les partisans rouges 

Quelque chose que vous punk garçon sans joie 
pour une petite promenade ne pas prendre le réservoir devrait nous? 
Et cette fille merveilleuse, avec la belle grimace, 
me dira: «Un loup est une prison! Oh, comme je t'aime! 
Je suis juste silencieux. Je ne suis pas du tout triste. 
Tout est cool et beau! ”- elle me le dira. 
Là où l'hippopotame H et le char débordent dans les bassins, nous nous rendrons aux rangées de glaces 

Nous achèterons quarante paquets de vanille avec 
esquimau. Envy weep, ceux qui passent

 

Le livre de l'eau a été écrit à Lefortovo, en attente de la sentence; Limonov a menacé longtemps. Dans ce document , il apporte son genre de vie, avec ceux d'entrer dans l'histoire de la littérature. Parmi les auteurs auxquels il fait référence, d’une part, figurent Hérodote, Héraclite et Avvakum, de l’autre, Baudelaire , Wilde, Rambo, réalisateur Pasolini ; En dépit des vues nationalistes de Limonov, les auteurs non russes dominent dans cette série, tandis que les quatre derniers sont porteurs d’une attitude décadente, plutôt que d’expressions de l’esthétique militaire.

L'auteur, fermement installé dans l'ordre symbolique de la langue, parle de l'exil de la société et de la mort: «Les villes, les républiques et les États meurent. Les plages sont en train de mourir, pensai-je, se dirigeant irrégulièrement vers le rivage ... et en Abkhazie, en effet, comme les bananes, les blessures pourrissent dans le climat subtropical. " Le livre de l'eau ne contient qu'une petite dose de provocation de Limonov ; son contenu principal est l'espace intime et les vérités existentielles à la lumière du sentiment de solitude totale. Dmitry Bykov, un connaisseur de l’œuvre de Limonov, définit ces vérités comme suit: «la lutte humaine contre l’ inhumain , la lutte de la force et de la faiblesse, de l’intimité et du titanesque. Toute la vie aimant le principe solaire masculin, il était condamné à haïr le féminin, le changeant, le lunaire, et par conséquent, la dépendance éternelle envers le féminin est si difficile pour lui, même si elle est douce. Tout couper - la maison, les parents, la femme, la patrie, même les camarades qui ont montré de la faiblesse; secouez toute la poussière de la terre, durcissez-vous jusqu'à la dureté de l'acier - c'est la façon de Limonov. " Le jugement de Bykov peut déjà s'appliquer à « C'est moi - Edichka », mais là, cette lutte, la lutte, a été transmise par le cri du cœur d'une personne narcissique , incapable de se voir de l'extérieur. À cet égard, il est intéressant de noter que dans les poèmes de Limonov, le héros lyrique est souvent décrit "de l'extérieur". Comme l'écrit Zholkovski: "Il se veut généralement un regard tourné vers l'extérieur, en particulier dans le miroir."

Le même combat a inspiré le livre de Limonov sur la prison - “In Prisons” (2004), son “One Day by Ivan Denisovich”. Il est dédié à son expérience dans cet espace profondément objet et à la relation entre l'homme et le non-humain, la force et la faiblesse de Limonovskayainterprétation. Voici comment il a inscrit le livre qui m'a été présenté: «Poursuivant la tradition du genre de la prison en Russie, voici Olga pour vous - Notes. Documentaire. Comme le livre de l'eau, dans les prisons, ils ont été bien accueillis en Russie. Elle a été louée même par le célèbre écrivain libéral Lyudmila Ulitskaya; elle a également écrit une préface à son édition française. «Prisons» diffère du «Livre de l'eau» en ce sens que Limonov, décrivant son expérience de la prison, ne prête pas moins d'attention aux autres prisonniers. Comme Soljenitsyne, l'auteur s'identifie à eux, bien qu'ils soient des criminels de droit commun et non des prisonniers politiques. Lemonov répète: «… le petit homme vêtu d'un manteau en peau de mouton est leur frère, porté par le vent pourri, je ne les juge pas. Je suis l'un d'entre eux. "

Limonov établit une distance entre lui et les autres prisonniers, des abjects plus réels ou réels , par le biais non seulement de l'écriture, mais également de la lecture; il était toujours engagé dans l'amélioration de soi. Zack avec enthousiasmelit des livres comme Totem et Taboo de Freud sur la violence collective rituelle contre la figure de son père, l'éternel rival de Limonov. C’est contre la figure de son père, qui avait pris l’apparence d’un État et d’une société, qu’il avait élevé les bolcheviks nationaux au combat. Limonov sympathise avec ses compagnons de captivité qui vivent dans une société qui, écrit-il, au lieu d'utiliser les forces vives des jeunes gens, les pousse vers le crime, la drogue, l'alcool et l'émigration. En accord avec ses extrêmes, il est fasciné par les prisonniers qui ont commis des crimes horribles et les décrit comme un psychologue, démontrant ainsi son observation caractéristique. Dans le livre On Prisons, le marquis de Sade est mentionné plus d'une fois, servant toujours de Limonov comme l'un des exemples littéraires.

Passant au personnel, Limonov consacre de nouveau des pages aiguës à Natalia Medvedeva, avec sa "beauté, comme la toile de Bryullov". En prison, il apprend sa mort et, sur le chemin du tribunal, la commémore en se lisant le début de «La truite brise la glace» de Kuzma : «Le froid s’est levé et« Tristan »a marché. / Dans l 'orchestre chantait la mer blessée ... "- les lignes dans lesquelles images expressionnistes, musique et Liebestod ont convergé . Limonov n'écrit pas cela, mais je pense qu'il aimerait aussi créer l'image d'une «mer blessée». Le livre sur l'eau et les prisons, en particulier les pages consacrées à Natasha, sont des exemples de ce que l'on appelle dans le sous-titre du livre remarquable de Goldstein, On Commemorative Poetics; La même chose peut être dite à propos de "La truite casse la glace".

Contrairement au «Livre de l'eau», dont l'intrigue est un voyage imaginaire en tant que salut de l'espace confiné de la prison, «In Prisons», bien qu'il parle du mouvement physique des prisonniers à l'intérieur du système carcéral, il est écrit sur la compression de l'espace et la signification existentielle et esthétique de cette compression. Lemonov a déclaré plus d'une fois que «la prison est un empire rapproché. Tout est proche et forcément exagéré »; comme dans le livre de l'eau, il donne à son expérience une forme spatiale à l'aide d'une lentille. Au lieu d'une «caméra» qui prend une photo à distance, il utilise une loupe - et il en résulte des gros plans surréalistes d' abjects prisonniers: «Sur les citrouilles et les œufs de soies de la tête des prisonniers, des ouvertures irrégulières des yeux sont coupées. Ils sont velus et, comme les étangs, cannés, recouverts de cils et de sourcils. Ce sont des étangs boueux et visqueux et des roseaux morts . Les ouvertures des yeux sont entourées de ouïes de rides sur le front et d'ornières de rides sous les yeux. Nez avec des cavernes des narines, trou de bouche humide, racines des dents ou jeunes et frais, ou pourris en deux avec de l'or. <...> Le visage d’ un tel condamné apparaît comme un cafard qui rampe dessus dans un rêve, mais vous pouvez le voir avec un condamné aussi spécial que moi. "

Le rétrécissement de l'espace offre de nouvelles opportunités. Un gros plan permet à l'auteur d'observer le monde qui l'entoure du point de vue d'un abject , un cafard, avec lequel il est identifié alors qu'il était assis dans une cellule. Selon Kristeva , à la frontière qui sépare l’homme de l’animal, des souvenirs archaïques s’éveillent abominablement . Le visage du prisonnier a l'apparence d'un paysage préhumain : caverneux , majestueux et à la fois dégoûtant et respirant. Ceci est un autre étang - un étang debout; Encore plus que The Book of Water, By Prisons est un livre sur la solitude et la mort, un état dans lequel l'auteur plonge avec intérêt. Voici ce que Limonov a écrit sur la mort dans son journal d'un perdant:

« La mort est nécessaire pour répondre à la forte et belle - avec pozoyu, un air de défi, de montrer , de fête, mieux avec un sourire ... 
X
 ochesh veux pas, tu ne peux pas - il est nécessaire. 

Les genoux tremblent - allez, bougez pour vous cacher, vos yeux s’arrosent - et vous riez, ils penseront - avec rire. 
La mort est la chose la plus importante. Vous devez vous y préparer. 
Une mauvaise mort peut ruiner la vie la plus vaillante. La naissance ne dépend pas de nous, la mort dépend. 
Dans le livre On Prisons, la mort est le «vrai».

 

Limonov, bien sûr, est devenu célèbre. En Russie, ses livres sont vendus en quantités énormes. Sa réputation littéraire est toujours ambiguë, mais beaucoup le considèrent comme un élément important de la littérature russe moderne. Le livre de Carrera , deuxième prix français décerné après Goncoor’s, renforce sa position. Le roman «This is me - Edichka » a été évalué positivement dans les études slaves américaines dans les années quatre-vingt, par exemple par Edward Brown. Il convient de noter que, contrairement à Brown, l'autorité généralement reconnue dans le domaine de la littérature russe post-révolutionnaire , dans les années quatre-vingt, le nouvel écrivain important de Limonov, le plus grand historien de la littérature moderne, Mark Lipovetskyn'a tout simplement pas daigné attirer l'attention de Limonov. La même chose s'applique en général à Michael Epstein. Oui, les deux sont prédisposés au postmodernisme, mais ils l’interprètent très largement. Il me semble que le problème n’est pas abordé dans la littérature, mais dans la politique - précisément dans le bolchevisme national de Limonov. J'ai récemment parlé de cela avec Lipovetsky et il a admis qu'il aurait dû inclure Limonov dans son livre Russian Fiction postmoderniste : Dialogue avec le chaos(1999). L'exception est Alexander Zholkovsky .

Limonov a créé une image publique paradoxale, qui rappelle Vasily Rozanov, principal paradoxe du début du modernisme russe, dans laquelle le jeune Limonov a vu un mentor. Comme Limonov, Rozanov, qui a repoussé nombre de ses contemporains, des intellectuels, a eu recours à des provocations, en parlant d’érotisme et de politique. Au cours de l'affaire Beilis, il a écrit deviolents articles antisémites dans la presse réactionnaire et a publié en même temps le livre People of the Moonlight sur la religion et l'homosexualité, dans lequel il préférait clairement le judaïsme au christianisme.

L’hypostase politique de Limonov n’est pas seulement son activité des années 90, lorsqu’il a participé à des guerres et est parvenue à l’idéologie fasciste, mais également à ses héros politiques. Parmi eux figurent des noms irrécupérables tels que Hitler, Staline, Mussolini et, parmi les nouveaux noms, Slobodan Milosevic et Radovan Karadzic . Limonov écrit à propos d'Hitler, de Mussolini et de Milosevic dans "Les sacrés monstres" (2004), un livre pénitentiaire de vingt-quatre courts chapitres consacrés à des personnages historiques célèbres. Au fait, Limonov décrit ses héros dans les «Monstres sacrés», il est clair qu'il est obsédé par la masculinité , ce qui explique son attrait pour l'attitude masculine fasciste. De manière saisissante dans le livre, ces monstres coexistent avec Nietzsche, Konstantin Leontiev, Yukio Mishima , Louis-Ferdinand Selin et Lotreamon , avec qui il gaspille les louanges, ainsi que ses poètes préférés, Baudelaire et Khlebnikov .

En 1985, il écrivait dans l'anthologie d'avant-garde d'émigrés « Muleta »: «Une fois dans une jeunesse poétique, j'ai admiré Khlebnikov , que j'avais découvert , j'ai réécrit trois volumes de Stepanovsky [N. Stepanova] éditions à la main. Puis j'ai pensé, je me souviens, au fait que j'ai réécrit Khlebnikov et qu'il a «copié» tout ce qui était invisible pour moi, mais visible pour lui, le mot entrelacé »; Dans le numéro de Muleta consacré au centenaire du poète, Limonov écrit que "pour Khlebnikov ... beaucoup auraient tordu la mitrailleuse ... il avait sa place dans le poétique Olympe à côté de Pouchkine".

Dans l’article d’Alexander Skidan «The Adversary Alliance» (2005), le «processus décisionnel» de Limonov est considéré comme conforme au titre sous l’angle d’oppositions marquées; je me souviens encore de l'image d'une machine à coudre et d'un parapluie de «Songs of Maldoror ». Dans ce poème, un homme avec une machine à écrire, une machine à coudre et une mitrailleuse aurait très bien pu apparaître. S'adressant aux héros des «monstres sacrés», Skidan souligne le chapitre consacré à Van Gogh : «Les mots les plus percutants trouvés pour Van Gogh, «Après avoir percuté sa brillante tête folle dans un champ de maïs sous le soleil brûlant de la Provence»: «Une paire de piétons en chaussures mouillées piétine le long de la route maladroite sous les étoiles poilues. Le ciel est fait de vers, courbés par des crevettes nerveuses, une sensation de force nerveuse provenant du ciel, de toute la nuit brillante sur la photo. Le café de nuit d' Arles est rouge et jaune-toxique, une sorte de sang-crème de la ville directement séché. Et le garcon dans un tel tablier blanc vaut le serviteur de la morgue. L'image de l'artiste, "traversant… sa tête dans le champ de maïs" fait référence au perdant de Limonov , qui s'est tiré une balle dans le temple, mais ce sont les mots de Skidan, et non ceux de Limonov, ce Skidan offre une allusion au début de Limonovsky texte. L’image décrite dans The Loser’s Diary est essentiellement parodique, mais l’image d’un suicide qui dit au revoir à son lecteur, comme mentionné ci-dessus, dépasse l’homme moyen - le président et les agriculteurs du champ de maïs de l’Iowa.

Mon «union d'adversaire» préférée dans sa personnalité est constituée de poèmes qu'il cite pour diverses raisons: «Ta parole, camarade Mauser» de Mayakovsky et «Truite casse la glace» de Kuzmin; J'appelle «truite» non pas parce que j'aime moi-même ces versets, mais parce que, comme l'écrit Limonov, il les répète toujours «à des moments spéciaux, à des jours spéciaux». Une perception très différente du monde, ils ont exprimé - un cruel lié à la vie sociale, la seconde - esthétique, dépourvu d'agression, se référant à la vie d'un privé (une mer blessée, chantant dans « Tristan et Isolde » de Wagner, - la métaphore des blessures d'amour), définir une multidimensionnelle Les idées de Limonov sur la masculinité et l'esthétique Inutile de dire que je préfère ce dernier.

 

En résumé, je suis fasciné par la personnalité stéréoscopique de Limonov depuis le début: d’un côté, un poète et un écrivain en prose merveilleux, un esthète, un éternel romantique, un bon ami, un père tendre, un travailleur discipliné, un tailleur, de l’autre - un exhibitionniste narcissique incorrigible se louant avec enthousiasme. puis un guerrier et un politicien fasciste. Il m'intéresse par son « intrigue », le fait qu'il a vécu de nombreuses vies, le fait que sa vie puisse être lue comme un roman d'aventures, auquel la personnalité construite avec talent de Limonov dispose de toutes les manières possibles. En effet, les personnages écrivent. J'aime aussi son courage. Tout cela obscurcit ce qui chez une autre personne me repousserait. Il en va de même pour les barèmes de justice, si vous les utilisez subjectivement et non selon des règles objectives et strictes.